Я и тот, кто на самом деле Я

***

— Держи руку с чайником подальше, тогда проливаться мимо и капать не будет. После минуты молчания с постным, очень говорящим лицом Эйс ставит фарфоровый чайник в сантиметре от пальцев Сабо. Маленькая крышечка звонко дзинькает, накренившись. — Издеваешься? Ему отрицательно качают головой, а потом как ни в чем не бывало протягивают пустой молочник с немой просьбой. Вздох. Портгасу приходится плестись к накрытой голубой скатертью каталке с едой в поисках молока. И когда находит, то наливает Сабо до краев. — Может, это не твое? — ухмылка получилась доброй. По крайней мере, Кауэлл на это надеялся. Вчера он долго тренировался перед зеркалом. — А я и не рвался, — посмотрев по сторонам и оценив, что на него никто не смотрит, Эйс уселся за стол напротив, как в первый раз. — Каждый день Дадан придумывает мне новые занятия. Сегодня я в роли официанта. И как раз именно сегодня я так не в настроении. — Не выспался? — Да как ты угадал? — голос, полный сарказма. Подложив руки под голову, Портгас пристроил сверху голову, смыкая веки. — Лучше расскажи мне, как ты отмазался? Сабо любил чай с молоком хоть и меньше, чем кофе, но данный вариант оказался лучше, ведь кофе здесь был крайне отвратным. Он добавлял молока щедро, не скупясь, так что в чашке становилось совсем бело, будто чая и нет вовсе. Немного помешав его ложкой, парень подставил ладонь под щеку. — Да никак. Никто не спросил. Ты оказался прав. — Ага, я же говорил. Слушай меня и будешь на коне, — лениво заметил Эйс. — И из-за этого я не спал. — Точно из-за этого? Сабо сощурился, когда солнечный луч попал ему четко в правый глаз. Высокая сирень за окном уже не спасала прохладной тенью, пришлось прикрывать лицо рукой с непривычной стороны. А Портгасу, видимо, было все равно. По его усыпанным веснушками щекам и рукам, сложенным под головой, бодро плясали теплые солнечные пятна. Он даже носом не повел, только поскреб пальцами висок. — Не совсем. У Ло есть пес, худоватый, породы веймаранер. Так всю ночь он выл, как никогда прежде. Полнолуние, что ли… — Возможно. Кстати, ты мог бы и отгул попросить в виде исключения, не думал? — бесцельно перемешивая ложкой в чашке, Сабо украдкой поглядывал на друга. Недовольное мычание было ему ответом. Кое-как Эйс отлип от стола, приподнимаясь над его поверхностью, и подпер подбородок руками, сделав упор на локти. Вокруг радужки глаз оказалось много полопавшихся сосудов, сделав их у парня красноватыми и уставшими. — Без вариантов. На поблажки из-за моей провинности он не пойдет, так что… — Так, а что ты сделал? Вроде ты не рассказывал. — А-а-а, так это, — явив невеселую усмешку. — В общем, как-то, пока я ждал кузена в его кабинете — а это, на минуточку, больше часа! — мне стало немного скучно. Я решил сесть за его стол в то самое удобное кресло и представить, каково это — быть главным врачом. Потом я увлекся и нашел его ежедневник с записями. Дичайшие увлекательно, я тебе скажу, хоть и прочел всего четверть. В какой-то момент пружина, сжимавшая листы, сломалась, и они разлетелись по всему полу. Естественно, я не знал, в каком порядке. А услышав приближающиеся шаги и голоса, собрал все как есть. Вроде Ло поначалу и не заметил, но потом… — И только? — Дело все в том, что он доверяет своему ежедневнику. Доверял, — поправляется, кусая краешек ногтя.— Из-за меня он перепутал и пропустил несколько операций, встреч, не вовремя назначил препараты, не связался с нужными профессионалами. Короче, там дофига всего. Стоило ему узнать, он меня чуть не пришиб. Ло в ярости — демон преисподней. И он лучше всех знает, как побольнее меня ужалить и чем показательнее всего наказать. Вот он — итог моего неумения сидеть спокойно! В доказательство сказанного Эйс широко развел руками, осматривая помещение, где они находились. Уже знакомый светлый зал с высокими окнами, белыми столиками и мраморной лестницей напротив входа с витражными дверями. Несколько мгновений Кауэлл помолчал, вспомнив, как в один из дней его ни с того ни с сего отвели на странную процедуру, которая ему противопоказана. Три дня после парень мучился адскими болями. Так вот в чем крылась причина. Ясно. Снова зыркнул на Эйса и осознал, что держать злость на него за подобное — нет смысла. Да он и не хотел. Просто такова неуемная натура Портгаса. Это Сабо очень хорошо понял и выучил. Говорить, как сам пострадал из-за случившегося, он не стал. — Однако везде есть свои плюсы. Один из них сейчас сидит напротив меня и пьет отвратный чай с молоком, — Эйс встал из-за стола, потянулся всем телом, как кошка, и очень устало выдохнул. Время на месте не стояло, а работы еще предстояло очень-очень много. Но, посидев в прохладном зале вместе с Сабо чуть меньше десяти минут, парень ощутил в себе пополнившийся заряд энергии. Даже хотелось улыбаться. Каталка с едой уже не выглядела столь удручающей. Окинув пространство зорким взглядом, Эйс отправился собирать грязную посуду, а кому-то выдавать то, что еще не успел. Хорошо как, когда никто на тебя не жалуется. Кауэлл наблюдал за ним, так и зависнув с чашкой у рта, потому что оказался сбит с толку услышанным. Ощущение, будто уши начали гореть, не обмануло его, когда он возмущенно потер их. Начало казаться, что он слишком странно реагирует в некоторые моменты. Только пока не понимал, от чего именно. Недопитый чай с молоком, миска со съеденной овсянкой и крошечный огрызок от груши — единственное, что осталось от завтрака парня.

***

День ожидался насыщенный. Еще с раннего утра к Кауэллу в палату зашел Трафальгар Ло, оповестив парня о прибытии того самого врача, о котором он упоминал ранее. Мистер Томас Ревитт, пластический хирург, очень живо заинтересовался клиническим случаем парня. Он тщательно изучил образцы шрамов, взятых ранее, и фото, на которых отлично просматривается их масштабность и месторасположение. Как сейчас Кауэлл четко помнил момент, когда его попросили зафотофиксировать повреждения для истории болезни и дальнейшего лечения. Он чувствовал себя тогда жалко и раздавлено, стоя на холодном полу, раздетый по пояс. Поворачивая парня из стороны в сторону на фоне белой стены, Ло настраивал камеру под лучший ракурс и щелкал раз за разом. Щелк. Щелк. Щелк-щелк. Сабо думал, теперь у него аллергия на фотоаппараты и все, что с ними связано. Он не хотел всего этого. Только мнения пациента никто не спрашивает, когда есть влиятельные родственники, сыплющие деньгами направо и налево. Кауэлл Аутлук Третий никогда не интересовался желаниями сына, его увлечениями, планами, мечтами. Все расписано в сугубо строгом графике. Где учиться, на ком жениться, где работать — и так до глубоких лет. Почему-то он считал, будто вправе так вертеть сыном. Несмотря на то, что парню никогда это не нравилось, он продолжал терпеть такое отношение. Раньше. Не теперь. Теперь все его нутро скалилось, рычало от одной лишь мысли о прежней жизни. — Больно, если я делаю так? — задали вопрос высоким голосом с заметным акцентом. — А так? А если… Наполненный раздражением, Сабо отдернул руку подальше от мистера Ревитта. Зло блеснули голубые глаза. — Больно будет, если вам апперкотом с правой? — Сабо. Ты левша. Твой апперкот получится слабым, с большей вероятностью ты промахнешься. Так что не груби мистеру Томасу. Он здесь, чтобы тебе помочь, — Трафальгар за их спинами стоял молча, но внимательно наблюдал. Поэтому отчетливо видел, как повышается градус напряжения парня. Ждал, как скоро настанет предел. — Пожалуйста, простите. Я не хотел причинять сильную боль. Но обязан был выяснить, какова чувствительность в пораженных местах. Довольно интересный феномен наблюдается у вас. Я с таким, честно, еще не сталкивался. Потому и прибыл. Хирург, специализирующийся в области пластики лица и тела, доктор наук, Томас Ревитт большую часть своей работы посвятил именно коррекции обширных рубцов на коже разных типов. В стране, откуда он приехал, данное направление развивалось особенно быстро и снискало себе большой спрос. Жизнь настолько непредсказуема и скоротечна, что не знаешь, к какому врачу обратишься завтра. Так любила говорить его почтенная наставница. Два врача и пациент находились в обычном кабинете физиотерапии. Кауэлл на дух не переносил эти помещения. Только один вид холодных кафельных стен, выложенных везде одинаковой белой плиткой, вызывал тошнотворный рефлекс. И, пока он сидел на кушетке, сделав вид, будто слушает, что ему говорят, на улице потемнело небо. За недолгий час его заволокло плотной пеленой туч, сотрясая воздух первыми короткими раскатами грома. Июльская жара пришла к своему финалу. Предгрозовой воздух коварно проник сквозь приоткрытую форточку. — Сабо! Сабо, ты слушаешь? — донесся до него звук голосов, будто сквозь толщу воды. Он очухался от своих мыслей, растерянно взглянув на врачей. — Ты слышал, что мы сейчас обсуждали? Или витал где-то около? — главврач больницы Трафальгар Д Ватер Ло присел напротив Кауэлла, заглядывая ему в лицо. Мужчина выглядел несколько обеспокоенным, хотя нет, скорее, больше внимательным. Не шибко приятного желтого цвета глаза цепляли самое сокровенное не хуже острых крючков. — Нет, я задумался. — Я заметил. Сегодня попробуем провести пробную процедуру, чтобы выяснить реакцию твоих шрамов. Насколько сильный отклик, — поврежденная рука Сабо оказалась в довольно осторожной хватке Ло, который рассматривал ее уже в тысячный раз. Парень не представлял, что он хотел найти на ней нового. Да и прикосновения эти его морозили до дрожи, потому что казались неприлично личными. В конце концов Кауэллу надоело, и он резче обычного убрал руку. — Ого, твоя реакция стала лучше, — удивить Трафальгара сложно, однако у Сабо это отлично вышло, хоть он и не хотел, — а боль? Все так же больно? Стянутость? Тремор? — Больно, да. Я слишком хорошо научился не показывать ее, — врет парень, — остальное — когда как. — Я же говорил, что ЛФК полезна для тебя. Продолжай, не списывай со счетов. А то явится твой отец, и тогда начнут списывать всех нас. Последнее он произнес с явным недовольством, слишком плохо скрытым. Но Сабо было плевать на все это, ведь, действительно, он только сейчас осознал, что за несколько дней его привычная боль в шрамах стала на порядок менее ощутимой. И даже двигаться стало легче. Волнительным было то, что дурацкая ЛФК тут вовсе не при чем. Он даже и одного занятия не выдержал. А вот его вылазки с Эйсом… В горле сдавило от нервного волнения, поднимая странную панику внутри. Этиология происхождения всего этого была ему неясна. — Думаю, можно попробовать сейчас, если в плане процедур ничего не значится. Это займет около часа, включая подготовку и подбор анестетиков. — Насколько это больно? — слишком резко спрашивает Сабо. — Вообще не слишком. Но, опять же, индивидуальные показатели у всех свои. Болевой порог и чувствительность. А также в большинстве своем тип твоих рубцов — келоидный. Обычно они самые трудные, самые капризные. Я постараюсь, чтобы ты ничего не почувствовал. Площадь работы большая, будет все постепенно. Начать лучше с руки. Сложно передать, каких сил стоило Кауэллу сдержаться, не наговорив лишнего. Язвительность и протест буквально раздирали его изнутри. И лишь последние капли культурного самообладания не дали парню провалиться в пучину неистовства. Нахмуренные светлые брови и сжатые в тонкую линию губы очень показательно проиллюстрировали Ло настроение пациента. Мужчина вздохнул, надеясь на лучшее.

***

— И что ты собрался с этим делать? Мне твоя неуемная натура скоро все нервы истреплет, пока нам не пришлют нового сотрудника. Главная повариха больницы уперлась крепкой рукой в стол, поправив колпак. Смотреть на очередной чудесатый выпендреж Эйса она самую малость заколебалась. Даже со своими племянниками в возрасте трех лет женщина ощущала себя спокойнее и уверенней. Тут же, созерцая совершеннолетнего парня верхом на табуретке, держащего в руках выпотрошенного индюка в немыслимой позе, Дадан открещивалась от своего мнимого понимания молодежи. — Я прочитал, что если потрясти индюка за голяшки вниз головой, — Портгас присмотрелся к обвисшей кожей шее и не нашел этой самой головы, — ну, то есть вверх ногами, то мясо станет вкуснее и приобретет несравненный аромат. — Господи, моя голова! — обреченный хлопок по лбу Дадан сопроводила беззвучным ругательством. — Ты где вычитал эту чушь? Покажи мне, я лично мигом порву твое информбюро! Полный удивления, Эйс с досадой опустил руки. Индюк пошатнулся. — Да почему чушь-то? Не попробуешь — не узнаешь! — выпалил парень, исполнив заключительный аккорд, когда туша птицы выскользнула из кожи вон на пол со звонким «шмяк». Нервный смешок вырвался у парня при виде распластавшегося под ним индюка. — Теперь точно мягкий, — резюмировал он. Конечно, Дадан зарычала и еще десять минут гоняла бедокура по всей кухне, поминая разными ругательствами, половину или больше из которых Эйс слышал впервые. Никто же не учил паренька французскому. Тем не менее повариха скоро утомилась и махнула на парня, отправив чистить овощи на склад. А Эйс очень невзлюбил склад. Холодное, мало освещенное пространство, при долгом нахождении в котором пробирал явный такой озноб. Ни для тепла, ни для света не оказалось спасением наличие крошечного окошка над дальними стеллажами. Пространство под ним освещалось с трудом. Подобный реву льва, тишину взорвал глубокий раскат грома. Блеснули вспышки зарниц. Эйс бросил плетеную корзину в угол, потому что за окном, хоть и маленьким, было куда интереснее. Отодвинув в стороны мешающие коробки и поддоны, парень вскарабкался до самой высокой полки, уцепился за нее пальцами и глянул сквозь давно не мытое стекло. Само окошко находилось в десятке сантиметров над землей, как и любое другое в кухне, расположенной в цокольном этаже здания больницы, поэтому протирали его крайне редко. Вздернутый нос Портгаса ткнулся в прохладное стекло, пока он в попытке рассмотреть хоть что-то старался удержаться едва ли не на весу. Но видно было лишь почерневшее антрацитом небо на юго-востоке да ярко-зеленую рощу парка, макушки которой злостно трепал поднявшийся шквалистый ветер. Погода разыгралась не на шутку, а Эйс внутренне содрогнулся. Не то чтобы он очень любил грозы и ураганы, особенно когда оставался один в горах. В памяти мелькнули неприятные кадры из детства, однако парень быстро их прогнал. И только Портгас собрался вернуться к своим безумно скучным рабочим делам, как взгляд его уловил снаружи движение чего-то белого. Ему приходится сощуриться и протереть ладонью стекло, чтобы распознать бегущего куда-то Сабо. В том, что это был именно он, Эйс не сомневался. Такого рода походка ему сразу бросилась в глаза. — Какого он там забыл? — вслух недоумевал парень, но был неожиданно перебит очередным ударом грома и застучавшими в стекло каплями дождя. Полило со страшной силой. Портгас даже дернулся от этой внезапности, чуть ли не грохнувшись на пол. Сложно сказать, что именно парень почувствовал в этот миг. Некая квинтэссенция разных ощущений пощекотала внутри него каждую жилку. И вид Сабо — болезненный, потерянный, почти наверняка нервный — вызвал лишь одно желание. — Дадан! Я сейчас вернусь! На пять минут! — Эйс вылетел ураганом со склада, вынося с плеча дверь. Дожидаться реакции и ответа поварихи он, конечно же, не стал, поэтому, скинув с себя фартук, пулей унесся прочь с кухни. Женщина даже не успела понять что-либо. Вопросительно посмотрела на Нейджила, который только робко пожал плечами. Под ногами скользила глянцевая плитка, и приходилось хвататься за стены, придерживаясь от заносящей в стороны инерции. Казалось, будто он бежит уже вечность, а преодолел только цокольный коридор и один лестничный пролет. Изо всех сил Эйс подавлял желание сносить любых мимо проходящих по пути людей и все-таки умудрялся их сторониться. Когда впереди наконец показался невзрачный выход для персонала с распахнутой дверью, он преисполнился облегчения, выбегая на улицу. На него тут же обрушился теплый ливень вкупе со шквалистым ветром. Толком не опомнившись, Эйс завертелся по сторонам, высматривая Сабо. Дождь заливал все лицо, глаза, склеивал волосы в тяжелые мокрые пряди, от которых тоже стало стекать по шее и щекам. Он ощутил, как вся одежда за считанные минуты тяжелеет от воды, поэтому побежал наобум сквозь мутную стену дождя. И скоро он различил знакомый силуэт, замерший у большого клена. Сырая трава противно скрипела под подошвами, пока парень несся в его сторону. А когда он достиг цели, то остановился на безопасном расстоянии, окликнув: — Сабо! Кауэлл обернулся резко, нервно. Он подрагивал всем телом. На нем не было лица. Болезненная бледность и рука, до одурения сжимающая левое плечо, испугали Эйса. Сабо смотрел не на него, а куда-то сквозь. Будто потерялся. — Эй, дружище… — снова позвал Кауэлла, протягивая ладонь. Бездонно-серую массу неба тотчас рассекла ослепительная вспышка молнии вместе с вереницей переливистых громовых ударов. Портгас лишь слегка дрогнул, бросив мимолетный взгляд за плечо, а Кауэлл схватил сильнейшую паническую атаку и кинулся к нему, ища защиты. Сабо выглядел напуганным и несчастным, старался прижаться к другу, спрятать голову у того на плече, что-то неразборчиво бормоча. Возможно, даже на другом языке. Немного погодя Эйс нащупал пальцами дрожащую спину в мокрой больничной рубашке. — Идем. Слышишь? Идем, Сабо. Ты замерзнешь и заболеешь. Нельзя с точностью передать, что испытал в эти минуты Портгас. Казалось, ничто не имело вокруг значения, кроме того страха и разбитости в голубых глазах, что взглядом вперились в него. И ливень, хлещущий по лицу, и цепкая хватка на предплечьях. Эйс узнал в этом посттравматический откат. Страшное слово, невыносимые ощущения. Действовать необходимо было немедля. Каким-то чудом парню быстро удалось освободить себя от крепкого захвата и быстрым шагом, выдерживая хрупкое равновесие, увести Кауэлла в здание больницы. В кроссовках нещадно хлюпало, голова гудела, да и все тело начинало потряхивать. Лучше идеи, чем дойти до кухни, Эйсу на ум не пришло. Поэтому, доковыляв до нее, осторожно просочился, вталкивая Сабо вперед себя. — Мистер Кауэлл? — удивленная женщина прекратила шинковать капусту, — Что вы тут… Эйс? А ты что? Да куда? Что происходит? Если Дадан всполошится, то сладко не будет совсем. Портгас хорошо усвоил данный урок и спешно размышлял, как же быть, да и что сказать? — Помоги мне, пожалуйста. Я тебе все объясню потом, позже, но ему нужно сейчас в тихое, спокойное место и сухая одежда. — Тебе заняться нечем? У него свой курс лечения, позови мистера Ватер Ло. — НЕТ! — резко рявкнул Эйс, сам от себя не ожидая. — Ты не понимаешь, я знаю, что с ним, я это проходил и могу ему помочь! Можешь просто дать для него полотенце и найти что-то сухое, чтобы переодеться? Пожалуйста! Я больше не буду дурачиться с едой на кухне, все буду делать, только помоги! Женщина конкретно остолбенела, не узнавая конопатого дебошира, смотрящего на нее в эту минуту таким серьезным осознанным взглядом. Не было и тени притворства или нелепой шутки. Оба парня стояли перед ней мокрые до нитки, обтекая лужами на кафель. Как брошенные промокшие коты. Только Кауэлл выглядел совсем невменяемым, он даже не отрывал взгляда от своих ног. — Чем ты можешь ему помочь, чего не могут доктора? — единственный вопрос, который не давал поварихе покоя. — Я могу быть рядом. Пристальный взор большой женщины вспорол Эйса с ног до головы, но скрывать тому нечего от слова "совсем". И он, не моргая, ждал ответа. Тогда Дадан кивает и молча указывает ему на дверь кладовой. Где еще на кухне может быть спокойное, тихое место? Отправив Нейджила в прачечную найти сухую поварскую форму, повариха принялась быстро варганить горячий сбитень на меду с пряными травами и имбирем. Лучшее средство от простуды, особенно когда проверено на собственных детях. Давно было, но все же. Эти мальчишки все такие же. Не важно, богатые или из простой семьи. Болеют, страдают и переживают все одинаково. — Прошу, не говори Ло. Не говори, что видела нас вместе. Он просто не понимает того, что могу понять я. Он слишком невысокого обо мне мнения. Дадан нахмурилась, услышав просьбу парня, но, подумав, кивнула. — Я склонна верить людям, если вижу, что они серьезны в том, что говорят. Надеюсь, я не ошибусь и не пожалею. Губы Эйса тронула мимолетная улыбка, а повариха прохрипела: — Скройся уже за дверью. На одной из табуреток стояли две стеклянные кружки с ароматным сбитнем, наготовленным главной поварихой. И медовый запах, распространяющийся от них, все больше напитывал скудно освещенное помещение. К удивлению Портгаса, на складе стало гораздо теплее, чем было. Это оказалось очень кстати, потому что Сабо до сих пор потряхивало. Потряхивало через неравные промежутки времени до тех пор, пока Эйс не накинул на его плечи видавшее виды вафельное полотенце. Износившееся, оно просвечивало мелкими потертостями. Конечно же, Кауэлл этого не заметил. Понемногу его начало отпускать. Глаза перестали казаться настолько стеклянными, как в парке, но ничего вслух он не произносил. Сидел, чуть сгорбившись и скрестив ноги, на большом перевернутом ящике. Стоило мягкой ткани коснуться его головы, Сабо инстинктивно подался назад и наконец заметил над собой друга. Происходящее напоминало утреннее пробуждение, когда мысли врассыпную, внутри черепа гудит, тело совсем слабое, а тебе кажется, будто выпал на треть жизни. Очень похоже. Различие состояло лишь в том, что Кауэлл прекрасно помнил произошедшее от кабинета физиотерапии до того, как его нашел Эйс. И именно по этой причине он чувствовал себя совершенно раздавлено, слишком бессильно. Таких приступов с ним не случалось уже пару месяцев. Решив, будто избавился от них, Сабо совершил ошибку и расслабился. Зря. Это же так очевидно. Эйс в попытке удостовериться, реагирует ли на него парень, медленно протянул ему белый с красными лампасами китель. Понятно стало сразу, когда Кауэлл свел к переносице светлые брови и сокрушенно помотал головой, прикрывшись ладонью. — Извини. Мне так неловко… — Как ты? Сабо прислушался к себе в попытке оценить состояние. Все еще было слишком тошнотворно. Сквозь пальцы, убрав их от лица, он довольно смазанно, но разглядел продрогшего, промокшего Эйса. Даже в сумраке того помещения, где они находились, было видно, как тот побледнел. И губы его отдавали некоторой синевой. Так случалось в детстве едва ли не с каждым ребенком, кто хоть раз засиживался в реке или озере дольше положенного. Само собой, потом выгоняли из воды под угрозой наказания да отогревали еще с час, отпаивали горячим, ведь заболеть — та еще морока для родителей. А сейчас нет рядом ни мамы, ни папы, никаких нянечек и гувернанток. Однако теплое питье так же стоит рядом, дают полотенце и сухую одежду, так проникновенно глядя в глаза. И у Сабо буквально защемило в левой части груди от осознания этого момента. Нет тех, кто был тогда, не стало и его самого из прошлого, и, несмотря на это, рядом стоит человек, который зачем-то о нем заботится. — Спасибо, — парень принял из рук друга сменную одежду. Эйс так же долго не раздумывал и потянул за край футболки, как вдруг застопорился. Покосившись вправо, на Кауэлла, он поразмыслил пару секунд, выдохнул да отвернулся боком. И, когда его футболка одним махом отправилась на стеллаж, из-за спины послышалось: — Покажи. — Что? — не догнал Портгас, выглянув из-за плеча. Даже стоя к нему спиной, парень знал, там есть на что смотреть. Хотя множество росчерков шрамов, давно заживших и не очень, выглядели сущей шуткой, в отличие от жути на его груди. И эта жуть сегодня явно была не для Сабо. — Покажи, — у Кауэлла слегка дрогнул голос, а руки сжали лацканы незастегнутого кителя. — Это, — растерявшись, — это… Давай не сейчас. В другой раз. — Сейчас. Покажи сейчас. Эйс задрал голову кверху, набирая в легкие побольше воздуха. В нос ударил сочный запах лимона и корицы, а по коже побежал озноб. — Сейчас не лучшее твое состояние, чтобы видеть такое. — Каждый день в зеркале я вижу себя. Но дело в другом. Дело в тебе. Ты первый человек, которому я верю после произошедшего. И почему мне кажется, будто моя боль такая ничтожная, когда я вижу, как ты веселишься, радуешься жизни, берешь от нее все, что тебе хочется? Не оглядываясь на других, на страхи или правила. Что толкает человека быть таким? Найти в себе силы. Глубокий вздох. Склонив голову, Портгас разглядывает в тени свою разъеденную шрамами грудь и думает. Думает, что отчасти его друг прав. Но, с другой стороны, он не знает его иную составляющую. Ту, что похоронена далеко отсюда, на холме у обрыва, в невероятно живописной бухте Атлантики. Эдвард очень любил его навещать. Неуверенно, возможно, самую малость неловко, Эйс поворачивается всем корпусом к Сабо, не отрывая взгляда от пола, обнажив при этом свою самую личную тайну. Когда Кауэлл наконец видит то самое продолжение выпуклых рубцов, которые наблюдал еще совсем недавно, у него в горле болезненно сводит от шока и растерянности. На груди Портгаса даже в темноте было трудно найти живое место. Повсюду яркими пятнами темнело огромное количество мелких шрамов - единично, слившись в непонятные кривые и немного такими же мелкими росчерками, как на спине. Но самая жуткая картина, несомненно, зрела в центре, собирая разбросанные по краям рубцы в один большой, неимоверно кривой шрам, пересеченный длинным вертикальным. Забыв, как разговаривать, Кауэлл не мог оторвать взгляд, не мог не смотреть, не мог не испытывать страха и ужаса, не мог понять, кто мог такое сотворить. Он руками до побеления вцепился в край табуретки, забыв и про свою руку, и про свое лицо. Потому что все, что он, к сожалению, мог — это лишь смотреть на открытую ему душу. Упрямые губы крепко сжимались, не в силах хоть что-то сказать. Однако Эйс, видимо, не нуждался в его словах. Сумев оторвать взгляд от пола, парень довольно осторожно, исподлобья, посмотрел на человека перед собой. Волосы, упав на глаза, слегка мешали обзору, но, по сути, было плевать. — Это, — Эйс обеими ладонями указал себе на грудь, — результат выстрела из дробовика. Думаю, мне повезло, что не в упор. Но мне вполне хватило для появления фобии к оружию. Даже не знаю, с чего начать. Быть может, с того, что это случилось два года назад? Знаешь, это был хороший день. По крайней мере, с утра. Я остался в доме один, дед уехал в командировку, он же военный, а брат умчался на учебу. Как самый последний бездельник, я решил проваляться в ничегонеделании на диване весь день, не забыв заказать себе доставку еды. Конечно, я догадывался, что до нашего частного сектора доставка вряд ли доедет столь быстро, но зачем-то поплелся открывать ворота, раздраженный таким настойчивом звонком. Когда я вышел во двор, то не успел пройти и десяти шагов, потому что ворота оказались распахнуты, а во дворе напротив меня стояли несколько людей. Честно, я не вспомню, сколько точно их было. Трое, пятеро или семеро. В моей памяти отпечатался лишь один из них. Который стоял ближе всех, наперевес держа в руках настоящий дробовик. Я узнал, потому что дед показывал в детстве. И я знал, как он стреляет и какие последствия бывают от выстрела. Помню, что тогда тоже было лето, жарко, вот только я ощутил поистине леденящий холод по всему телу. В первые секунды я решил, что они пришли по душу деда, ведь он много кому мог встать поперек горла, насолить или чего там еще. Понял, что ошибся, я лишь в самом конце. Меня охватил ужас. Человек же был высокий и полный — это единственное, что я в нем запомнил. И все. А еще голос. Грубый, низкий, мерзкий. Казалось бы, кричи, беги, заговаривай им зубы, но я прирос ногами к земле. Я ничего не мог. Рассказывая, Эйс не смотрел на Сабо. Взгляд его гулял то по своим множественным шрамам, то переключался на руки, которыми жестикулировал, то пропадал где-то в темноте, за спиной друга, будто снова просматривал день своего ужасного прошлого. — Серьезно, до последней минуты, при всем том ужасе, что испытывал, я не верил, что в меня будут стрелять. Это выглядело как со стороны, как сюр, как кадр фильма, который можно посмотреть на досуге. Ну ведь не мог же я просто выйти во двор за пиццей и умереть, да? — как-то невесело хохотнув, Портгас по привычке сунул большие пальцы за шлевки шорт, втянув носом воздух. Даже полумрак кладовой не скрадывал всех эмоций, которые он тщетно старался контролировать. — Хочу сказать тебе, что не шрамы - самое ужасное из случившегося со мной. Не боль физическая, которую я испытывал довольно долго, и не то, как долго я пытался заново учиться есть, пить и дышать нормально. Вообще нет. Самое страшное было то, что я запомнил слова, сказанные мне этим человеком перед тем, как он спустил курок. Сказал, что я зря родился. А союз моих родителей – нелепая случайность, повлекшая за собой одни проблемы, в том числе их же смерть. Следующее, услышанное мной, был звук затвора. Честно, не знаю, выстрелил он раз или два, ограбили ли они дом или просто ушли. Я не спрашивал ни о чем после. Оказавшись на земле, знаешь, вот так, раз, и ты уже лежишь, я видел над собой очень белое солнце. И небо, пронзительно серое почему-то. Ло сказал — это дело нередкое. Боли не было, наверное, шок оказался сильнее. Ничего не слышал, потому что контузило сильно. Думаю, очень нелепо, может, даже смешно выглядело. Солнечный день, жара, пустой дом и пустой двор, посреди которого лежит парень с развороченной дырой в груди. Самое тупое, что я оставался в сознании, и, когда стал уже давиться кровавой пеной, прибежал сосед или кто-то еще, не помню. Ему сто пудов было стремно это видеть, но, пожалуй, отчасти то, что он меня нашел, спасло мне жизнь. А вообще, на самом деле, ее спас мне Ло. Этот черт вытаскивал мне сердце сквозь ребра! Ты знал, что такое торакотомия? Я узнал, когда увидел этот шрам слева, вот, видишь? — приподняв руку, он указал на незаметный до этого поперечный рубец пониже грудной мышцы, явно сделанный опытным хирургом. — Правда, видишь, одна из мелких дробей попала сюда, и я лишился соска. Не то чтобы очень печально, но без одежды я поначалу ходить тоже стеснялся. Сейчас этого нет. Мой кузен, как бы мы с ним не конфронтировали друг друга, очень много сделал для меня. Если бы не его талант в хирургии, я бы не стоял здесь и сейчас. Ло буквально прилетел из другой страны, чтобы собрать меня. Сам всем руководил. Это, наверное, очень сложно, видеть не безразличного тебе человека, у которого словно мясорубка в груди побывала. Большую часть грудины разнесло, пробило правое легкое, задеты коронарная артерия и пищевод, сломаны правое ребро и обе ключицы, ну, до кучи, одна дробь зашла в сердце. Помимо этого, по всему телу, от живота и до шеи, я был нашпигован разлетевшейся одиночной дробью. Большая часть, к слову, до сих пор внутри меня. Часто бывает так, что хочешь сказать что-то важное, нужное, способное показать тому, с кем ты говоришь, насколько тебя это трогает за самое живое, насколько это близко, хотя в то же время и далеко. Показать, что ты можешь понять эти чувства. Но не выходит. Лишь продолжаешь сидеть гранитовым изваянием, поблескивая светлой радужкой глаз в этом пепельном полумраке. Все еще пахло медом, только слабее. Все еще смотрел на жуткие, хоть и зажившие шрамы. — С такими ранениями не выживают. В девяноста процентах умирают. И Ло сделал невозможное. Первые месяцы фраза стрелявшего не выходила из моей головы. Она мучила меня, изводила, я не мог спать, реабилитация не двигалась с места. Тогда я решил, что нужно спросить об этом того, кто точно знает. А знал исключительно дед. Хотя, по правде говоря, он мне не родной. Сначала он отказывался рассказывать что-либо, на что я, как сейчас помню, поставил ему ультиматум: если не расскажет, я завершу то, что не сумел сделать стрелявший. Конечно, он сдался. Через пару дней. И я узнал все от и до. Сам-то я прекрасно помнил, что родом из детдома, но каким образом попал туда, не знал. Мои родители, как и говорил тот мужик, были совершенно разными людьми. Мать из богатой влиятельной семьи, а отец так, родом из каких-то южан. Он был завсегдатаем в преступной среде, дед даже сказал, что важной шишкой. Хрен его знает. И вышло так, что они познакомились, случилась у них любовь, да только всем поперек горла. У богатых, видимо, так водится, что им чуть ли не с детства подбирают будущую жену или мужа, я не знаю, тебе, думаю, виднее. Моя мать не была исключением. Но я ею горжусь, я думаю. Хоть и не знал ее. Эта женщина решила строить свое счастье на своих условиях, поэтому они с отцом сбежали. Дед сказал, что того вскоре поймали по розыску. Его должны были судить, только умер он раньше, в тюрьме, и все документы оказались засекречены. Знаешь, кажется, не нужно быть дофига умным, чтобы понять, где собака зарыта. Потому что спустя какое-то время, когда моя мать меня родила, она тоже погибла, видимо, слишком тяжело далось ей такое наследство, как я. Меня нашли посторонние люди и отдали в детдом, где я пробыл долгих шесть лет. Семья матери даже не знала о моем существовании. Только по этой причине я прожил так долго. А потом меня забрал старик. Отец оказался его давним знакомым. Но отыскать он меня сразу не смог, фамилия не та, да и черт его знает что еще. Так я и попал к ним. У деда внук есть, я его и зову братом, хотя он тоже не родной. И это, как оказалось, совершенно не важно. Не важно, что вы не одной крови, а то важно, насколько тебя понимают и принимают. Таким, какой ты есть. Что бы ни было. Потом я познакомился с Ло. Он почти всегда печется обо мне, наверное, как отец бы мог беспокоиться о сыне. У него своих детей нет, вот и отыгрывается. Все-таки взглянув на Сабо, Эйс дернул уголком губ в некоем подобии улыбки, оценивая степень заинтересованности друга его муторным рассказом. Кауэлл с совершенно серьезным видом не отводил от него глаз, сжав рот тонкой полосой. — Я нудный рассказчик, знаю, но ты сам захотел. Теперь придется выслушать все до конца, иначе как же ты посочувствуешь бедному мне? В ответ ему нахмурились, желая что-то сказать, но Портгас вовремя остановил жестом руки. — Извини, зря пошутил. Чаще всего это помогает справиться с неловкостью. А мне сейчас очень неловко, даже если кажется наоборот. Я не рассказывал никому об этом. Почти. Знает лишь семья. Эдвард. Ну, теперь и ты. — Эйс. — А в общем, — внаглую перебив Сабо, — в больнице я пробыл около пяти месяцев. С месяц лежал в медикаментозной коме. Ло провел мне около двадцати сложных операций, прежде чем я вернулся в сознание. Первое время я думал, что я овощ, хотя почти так и было. Дальше же Ло отправил меня сюда на реабилитацию. Да, я не просто так много чего здесь знаю, так что не удивляйся. Отчего-то кузен считает это лучшим местом для таких душевнобольных, как мы. Я говорю ему, что это не так, уже второй раз, а он не верит. Три месяца бесполезного пребывания, ноль улучшений и бесконечные боли. После травм мне даже руки поднимать приходилось, стиснув зубы. И даже это выглядело ерундой на фоне того, от чего действительно болело внутри. Те слова. Они снова и снова проигрывались в моем сознании. Пока, сам того не заметив, я стал верить в них. Что на самом деле он прав. И все мое существование — ошибка. Случайный сбой в обычно верной программе. У меня нет ни одной родной души, я никогда не знал ни отца, ни матери и понятия не имею о том, каково это — иметь настоящую семью. Знаешь, как сорняк в поле. Сорняки обычно вырывают, чтобы росло полезное, нужное. Но я выжил один раз, второй. Зачем, задавал я себе вопрос? Ответа у меня не было. Я чувствовал себя диким, никчемным и брошенным. Даже несмотря на то, что рядом со мной были люди, воспитавшие меня. Я чувствовал, что уже далеко, и продолжал отдаляться еще больше. Однажды Ло отвез меня в свой дом. Есть у него укромный уголок у побережья в нескольких часах езды отсюда. И как-то, в очередной день, ощутив накативший на меня приступ закончить свои муки раз и навсегда, я ушел из дома в сторону пристани. Погода стояла отвратная, хуже, чем сегодня, ведь там морской климат. Пристань часто бывала безлюдной. Только в этот раз, несмотря на бушующий ветер, в месте, где она начиналась, стоял человек. Я не совру, он был огромен. И этот огромный человек смотрел вперед на вздыбливающуюся черную воду, держа в руках трубку. Не знаю, почему, но я остановился, подойдя к нему ближе. Поначалу я решил, будто он не заметил меня. «Прошло, может, пять минут, а может, все десять, кто знает. Огромный незнакомец просто протянул курительную трубку Эйсу и спросил: — Куришь? Закутавшись посильнее в тонкий плед, парень дернул неохотно плечом. — Нет. А если бы курил, то нельзя. Если бы хотел, то, наверное, тоже. Прозвучало не очень громко, однако мужчина, по всей видимости, расслышал вполне отчетливо. Поэтому, как показалось Портгасу, он скосил на него вопросительный взгляд. Мол, как так, не хотеть курить трубку. Никто даже не заикается про возраст, это дело десятое. Эйс пожал плечами, распахнул обеими руками плед, открыв холодному ветру изувеченную шрамами грудь. На это незнакомец ничего не ответил и затянулся трубкой, выпустив дымный шлейф, унесенный прочь. Так двое простояли в молчании довольно долго, пока Эйс не ощутил, что продрог до костей. Его задумка пошла прахом, и он решил вернуться в дом. Уже отвернувшись, Портгас вдруг останавливается, услышав глубокий низкий голос мужчины. Тот задумчиво сощурился, коснувшись загубником трубки своих широких седых усов. — Боль может принести с любой стороны света. Любой человек. Любые слова. В любое время. И мы никогда не готовы к этому. И не будем. Потому что важна не сама боль. Важно понять ее. Пройти. Принять. И двигаться дальше, получив этот опыт. Ни черта не поняв из сказанного, Эйс нахмурил свои брови. — И как это понимать? Ответом было ему единичное пожатие плечами. Озадаченный парень вернулся в свою теплую комнату и лишь тогда с запозданием понял — боль стала тише. И так он стал выходить из дома чаще. Всегда направляясь к пристани. Чаще всего он встречал этого мужчину, неизменно дымящего деревянной трубкой с костяным мундштуком, и стоял с ним рядом, сколько хватало сил. Полчаса, сорок минут, час. Когда промежуток времени увеличился до полутора часов, незнакомец начинал что-то рассказывать. Всегда разное, не всегда понятное. А Эйс просто слушал, иногда слегка кивая. Потом парень узнал, что его нового знакомого звали Эдвард. И он был моряком. Скорее даже суровым морским волком, как шушукались некоторые немногочисленные жители деревни. Эдвард ни с кем не общался, держался стороной, но всегда очень важно и очень достойно. В редкие моменты Эйс пытался следить за ним в деревне, однако его охота всегда кончалась слишком быстро. Способность сбрасывать слежку у моряка была отточена на все сто. Однажды на острове разгулялась непривычно солнечная погода. Начиналась весна, и Эдвард, как обычно, стоял у пристани, курил. Портгас, накинувший на себя более легкую одежду, осторожно примостился рядом, на поеденный древесной гнилью столб. Боль все еще кусала его изнутри, в том числе и мыслями, но, определенно, ему стало двигаться проще. — Может быть, это неважно и неинтересно. Плевать. Я хочу рассказать, — набрался он смелости. Эдвард, с еле заметным удивлением в покачнувшихся усах, одобрительно кивнул. — Я послушаю. И Эйс рассказал. Впервые рассказал все то, что копилось у него на душе. Гнилое, тянущее, сосущее, рвущееся наружу. Говорил он долго. Казалось, совсем бесконечно. Он вываливал все из себя, словно дренаж в воспалившемся порезе. Раны, шрамы, боль, память, сознание, ощущение, стыд, страх, отвращение, боль, обида, вина и потерянность. Когда он иссяк, замолкнув, то ощутил, как слезы застилают глаза и горячим опаляют щеки. На тихой пристани маленького острова плакал навзрыд девятнадцатилетний парень. Ему было все равно, видит ли его кто-либо еще, слышит ли, потому что это было не важно. Утирая длинным рукавом мокрое от слез лицо, Эйс ощутил небывалую до этого легкость в груди. А потом ему на плечо легла широкая ладонь, слегка сжимая. — Вот. Возьми, — Эдвард протянул парнишке что-то вроде блокнота или ежедневника в плотном синем переплете, — прочтешь — хорошо. Нет — значит, не нужно. — Что это? — ему пришлось обернуться, чтобы принять то, что ему предлагали. — Моя жизнь. Недоуменно оглядев предмет, Эйс всхлипнул в последний раз и прочел надпись. — «Я и тот, кто на самом деле Я». Никогда не читал мемуары. — Я тоже, — усмехается мужчина и, развернувшись, уходит. Сам того не ожидая от себя, Эйс, действительно, начал читать. Читать и ходить на пристань каждый день. Его не спрашивали, зачем, Ло считал, что прогулки — это полезно, и стал думать, что именно они помогают Эйсу справиться с тем, что с ним случилось. Ведь от каждого предложенного ему психолога он отказывался, едва заслышав о них. Поэтому, отметив сдвиг с мертвой точки, Трафальгар даже слегка выдохнул. Как оказалось потом — зря. В какой-то момент, когда месяц перевалил за середину мая, Портгас, оказавшись в очередной раз у пристани, не нашел там Эдварда. Не нашел его там и через день, и через два, и через неделю. Безуспешно он являлся к берегу день за днем, оставаясь ни с чем. Морской волк пропал, будто его вовсе не существовало. Однако блокнот, что теперь всегда таскал с собой парень, не давал ему окончательно разочароваться. И он ждал. Ждал целых три недели. Пока в один из дней, с едва уловимым теплым бризом, вбивая в легкие аромат морской свежести, к пристани на тихом ходу не подошла небольшая лодка. На борту, держа наперевес смотанный в несколько петель трос, стоял Эдвард собственной персоной, одной ногой упираясь в ее пузатый борт. Эйс застыл на самом краю настила, впервые увидев, как суровый до этого морской волк широко улыбался под щеткой седых усов. В одной лишь майке и шортах парень наблюдал за внезапным возвращением, сжимая за пазухой свое, ставшее им в последнее время, сокровище. Эдвард причалил, взмахнув рукой, а потом громко захохотал, протянув ее Эйсу. — Ну что? Поплаваем? Погода на редкость хороша. Ветер-то попутный! Самое интересное, что парень даже не думал. Только похлопал пару раз карими глазами, осмотрел стоящий в бухте бело-корчневый парусник и как-то очень живо улыбнулся в ответ на предложение. — Ага! Вот так и ушел в трехмесячное плавание Портгас Д Эйс налегке: шортах, футболке и с блокнотом в руках. Никого это не смутило. Ни самого парня, ни Эдварда, ни большое количество его друзей, отправившихся с ним в очередное приключение. И парень ощутил, словно он попал в другой мир. Мир, который так долго скрывался от него и так долго ждал. Если бы Эйса спросили, хотел ли он повторить это снова, то без раздумий дал бы положительный ответ. Он за всю жизнь не научился такому количеству дел, таких трюков и умений, как за три месяца в море на паруснике Эдварда. Мужчина рассказал ему про навигацию, картографию, показал, как работают механизмы и паруса на корабле, научил вязать десятки морских узлов и даже ловить неугомонную рыбу-меч. Каждый день был подобен новому открытию, новой жизни. Новые люди знакомились с Портгасом, называя его своим братом. И все были такие разные, с разными историями, невообразимыми судьбами. А поразило Эйса больше всего то, что любой из этих людей с улыбкой рассказывал, как кидала, била и пинала их судьба. Рассказывали со смехом самые жуткие случаи, что приходилось пережить. И ведь никто из них не жалел себя, не считал недостойным чего-либо. Наоборот! Эти люди, стуча себя кулаками в грудь, кричали на носу корабля, что перед ними открыт целый мир! Немного хмельной Эйс, стоя по правую руку от Эдварда, смотрел на флотилию из десятка кораблей впереди, купающихся в мареве уходящего солнца, чувствовал, как легкий бриз треплет его отросшие волосы, и вдыхал полной грудью бесконечно чистый, соленый воздух Тихого океана. Глаза его слепило от сверкающей поверхности воды, а слезы радости приятно щекотали в уголках, слепив ресницы. Боль ушла. Портгас с криком вскинул вверх руки, заходясь заливистым смехом. Остался лишь тот, кто на самом деле Портгас Д Эйс." Память неизменно заставила Эйса широко улыбнуться. Будто он снова почуял запах морской воды. А когда открыл глаза, все еще бледный Сабо смотрел на него, не моргая. Портгас даже смутился. Он, наверно, очень ушел в себя, пока рассказывал. Просто невозможно вспоминать эту часть жизни, не сорвавшись в улыбку. — Ну а потом Эдвард вернул меня обратно. Представь, что они подумали? Что меня похитили, разорвали на части, или, может, я все-таки утопился, ведь я хотел! А тут спустя три месяца — живой, да еще здоровый. Ло был в такой ярости, что не приведи Господь его таким еще увидеть! Про деда вообще молчу. Только брат был по-человечески рад мне. Потом уже кузен говорил, будто все это — отложенный результат терапии. Но я-то понимаю, результатом чего явились и прошедшая боль, и физическая активность, и, самое главное, спокойствие здесь, — его палец коснулся головы у виска. — Я бы очень хотел вернуться в море. Озвучив последнее, Эйс ненадолго зажмурился и потер глаза, потому что они очень не вовремя предательски защипали. Одним глотком осушил кружку остывшего сбитня, выдохнул, кивнув недвижимому Кауэллу. — Пей. Я одежду отнесу сушиться, — парень хватает мокрые вещи и, накинув на плечи китель, покидает полумрачный склад. Когда уже по возвращении Портгас проходит кухню, его останавливает Дадан. Разглядывает уж больно серьезно, придирчиво. — Он ушел. Почти сразу после тебя. Был вполне адекватен. Мне кажется, ему стоит отдохнуть, — женщина звонко закрыла крышку кастрюли и отложила половник. — А тебе пора возвращаться за работу. И так почти два часа профилонил. Вперед за фартуком! Спорить с поварихой парень не стал. Ведь он ей пообещал. Честно пообещал. А обещания, Эдвард научил его, надо держать. Именно поэтому, затянув покрепче завязки фартука, Эйс приступил к мойке посуды. И, пока мыл, не прекращал думать о Сабо.