турбулентность

Холмс редко открывал эти злосчастные учебники по истории. Страницы плыли перед глазами, информация грузила голову тоннами букв и предложений. Казалось, что голова скоро разорвётся от такого исторического давления. Проткни лишь иглой, и всё содержимое, нажитое им за все его 16 лет жизни, растворится в воздухе и также уйдет в историю, во временной поток, длинною в миллионы лет. И вот, он уже часть целого, одного гигантского и величественного наравне с Наполеоном, Чингисханом, Македонским, Шихуанди... Их портреты мелькают на страницах учебников, и это единственное, что могло удержать взор юного Шерлока. Он внимательно разглядывал детали, костюмы, ордена, их лица, выражающие весь ум и смелость человечества. Да, они — общемировое сокровище, наследие времени на бумажных страницах старого учебника, смотря на которое берёт какая-то обязательная гордость, чуть ли не патриотизм вселеннского масштаба. Холмс тоже частичка этого потока, несущая весь свой смысл в настоящее и неизвестное будущее. Но они, герои, смотрят, смотрят на художника где-то там, далеко во времени, зная, что их суровые лица увидят миллиарды людей. Они знают, что они не умрут. Шерлок восхищён этой загадкой в них, этим тайным сокровищем времени, которое он не в силах отыскать. Такое только для великих, для тех, чьи жизни — уже огромнейший отпечаток в истории, гигантский протектор на подошве, отставляющий следы на грязи. Ещё одна попытка вчитаться в текст оборачивается провалом. Шерлок откидывается на спинку стула, измученно выдыхая, и учебник падает ему на ноги. Будни академистов отвратительны, но учебники по истории без картинок ещё ужаснее. Глаза разбегаются, будто действительно отправляясь на поиски привычных портретов, но они снова и снова натыкаются на огромной шлагбаум с датами и событиями французской революции. В носу как-то ассоцииативно застывает запах смрада этих затхлых грязных улиц, разлагающейся плоти, жира и сальности, но Шерлок знает, что надо. Знает, что надо, потому что на занятиях Джон наобещался дать ему подзатыльник, если он не прочтёт параграф до конца. Шантаж — дело беглое, и пары по физкультуре и ярый надзор Ватсона в его домашних очках отлично заставляли его выполнять норматив. — Да хоть на туалетную бумагу эту бумажонку пускай! Может быть, хоть так толк появится, — устало протягивает Холмс, хлопая пыльной книгой. Ничего, подзатыльник от Джона не такой уж и болючий.Холмс стерпит, но вот его глаза терпеть подобный беспредел не собираются, — французская революция на них слишком пагубно влияет. — Шерлок, ты обещал, — холодно произносит инициатор насущных проблем Шерлока, одаривая его не менее ледяным взглядом из-под этих дурацких очков с толстой красно-чёрной оправой, — Ты как выпускаться планируешь? — Франция — место зарождения всех моих проблем. Даже учебник этот там выпущен, смотри, — Холмс падает на кровать, протягивая над собой книгу, — Да мы ведь в химклассе учимся, на кой чёрт мне эта история нужна? — тяжеленная книга падает Холмсу на лицо, и тот с шипением потирает ушибленной лоб. — Ты знаешь что-то из химии, не считая формулы опиума.? Неожиданно, — смешок чуть слышный, но Шерлок ярко представляет, как тот злорадно думает об этом, — Ладно-ладно, я в курсе твоих успехов, гений Холмс! — радостный взгляд парня сталкивается с осуждением в глазах Шерлока, которые так отчаянно пытаются выжечь дыру сарказма в спине Ватсона. — Напомни, когда это тебе семьдесят успело стукнуть? Или твой старческий разум наконец решил взять вверх? — Уголок рта Шерлока поплыл вверх, он выгнул бровь, и не дождавшись ответа от нахмуренного и потерянного соседа, выдохнул, уставше распластавшись звёздочкой на высокой кровати академического общежития. Пролежав так от силы пару минут под шепот негодования Джона, он начал вновь раскладывать собственные мозги по частям на съедение кровожадной Истории: взятие Бастилии на завтрак, провозглашение республики Франции на обед и казнь Людовика XVI на ужин… Лампочки комнат в корпусе напротив зажигались одна за другой. Вечерело, правда вечер наступал медленно, неспеша и осторожно, разливая солнечный свет по окнам и зданиям, будто боясь чего-то. Что-то в этом закате привлекало своим новшеством: глаза, уставшие от мрачности, следили за убывающим днём с особой осторожностью, «лишь бы не спугнуть». Действительно, апрель ударил по самой макушке своим резким теплом, и эти зимние куртки и шарфы вновь отправились пылится в шкафы до следующей зимы. — Шерлок, ты на ужин идёшь? — комната растеряла тишину в баритоне Джона. Он привстал с рабочего места, смотря на дремлющего под книгой Холмса, — Ого, отличной зубрёжки. Подъём! — …Да я и не спал, — отозвался тот хрипотцой спустя время, освобождаясь от оков учебника по истории, — Что сегодня на ужин? — Юноша потянулся, поправляя на себе растянутый бежевый свитер. Лицо его, помятое и заспанное, совсем не напоминало человека, который усиленно читал материалы для экзамена. Скорее, его вид был отдохнувшим, но оттого и каким-то потертым. — Не помню уж, но обещали яблочный пирог в качестве десерта, — Ватсон лишь выдохнул, поразившись в очередной раз удивительной безответственностью Холмса и его синякам под глазами, после чего сложил очки в коробочку. — Чудно! — Шерлок, мгновенно приободрившись, почти слетел с кровати, попутно отряхивая штаны от пыли. Шторы в очередной раз колыхнулись, пуская прохладный воздух вслед двум уходящим юношам. Дверь со скрипом закрылась, и комната совсем опустела и стихла. В Дартенском лесу вновь свистели птицы, иногда пролетая над высокими балконами общежития.

***

За окном усиленно барабанил дождь, разбиваясь о крышу. Небо, мутное и сероватое, казалось таким близким и всепоглощающим, будто только протянешь руку, и унылая серость Англии затащит в этот водород мокрого холода и дождя. И всё, ты потерян, тебя больше никто не найдет, а искать никто и не будет. Апрельский ветер подхватит слова и расстворит где-то в своих чертогах, где-то в тяжёлых тучах, на вершине городского хауса. Солнце больше не светило. Мрак академии снова будто выполз из спячки, заполняя своим мерзким присутствием коридоры древнего здания. Особенно это ощущалось после занятий. Поход в библиотеку за каким-нибудь древним сочинением для эссе поздно вечером всегда сопровождался неприятным эхом пустого пространства. Казалось, что здание рассыпается, и в эти трещины пролазит весь когда-либо существовавший мрак мокрыми сгустками плоти. Шерлок чуть сьежился. Коридоры с исполинскими колоннами словно сдавливали своими размерами. Они возвышались над головой на несколько метров, плавно переходя в скульптуры богов античности. Иногда здание изнутри напоминало средневековый собор, и Холмс чувствовал себя беззащитной монашкой, запертой здесь. Раньше сердце со стуком убегало куда-то в ноги, ступы, заставляя кровь кипеть, а вены — сгорать от кипящей плазмы клеток тела, и каждый шаг разносился эхом и ударялся о стены и потолок, оглушая. Но сейчас. Сейчас просто гул пустого пространства. Ветер продолжал отчаянно скулить, и рамы старых окон содрагались с громким скрипом. След его детских страхов оставался где-то на подкорках мозга, каким-то загадочным текстом на древнем языке. Руки лишь изредка покрывались мурашками, и он продолжал отшагивать ещё добрую половину коридора. В детстве все казалось в разы страшнее, и ходить здесь одному для него было чем-то в сравнении с легендарным подвигом. «Хэй, Шерлок, ну чего ты так боишься! Мы уже дошли почти, я рядом», — говорил тогда Джон шёпотом, и его слова сопровождал гром и сверкания молнии за огромными окнами. Его очертания лишь вырисовывались в темноте, подсвеченные яркими вспышками, но страх расстворялся, кровь остывала. Тогда кленовые столетние деревья, ещё растущие аккуратными аллеями, били по стёклам своими ветками. Тени их силуэтов ходили в ночном мраке друг за дружкой, будто пытаясь достать маленького Холмса и вытащить его в грязный холодный двор на растерзание себе подобным. В ту ночь ветер был неожиданно сильным, а дождь заливал их Дортенский лес, совсем не жалея сил. Заснуть двенадцатилетнему мальчику было практически нереально: страх темноты и грома сковывал его; всё вокруг приобретало ужаснейшую сущность, и Шерлок панически думал, что эти костлявые руки тянутся к нему со всех сторон. Детское воображение рисовало отвратительные картины уродливых монстров, кривых чудовищ с длинными конечностями, худыми и мокрыми телами и скорёженным лицом. Все страшные истории, образы из книг Стивена Кинга сливались в одну кашу мерзотного, чёрного и отвратительного. Паника накрывала волной, а океанв страха топили в себе, утаскивая на дно. Что маленькому Ватсону было поделать с соседом? «Не включай электричество во время грозы, Джон. Может случится пожар», — думал он, и правила безопасности брали верх. Маленький Ватсон начинал рыскать по ящикам в поисках хоть какого-то источника света. Обеспокоенный ребёнок не мог даже представить ту ответственность, которую понесёт перед всеми за горящую Академию. «Джон, будь спокоен и не включай электричество. Ни за что», — его мать сотрясала голову собственному ребёнку правилами техники безопасности, — «Фонарик во время грозы должен быть всегда под рукой». Так и случилось. Белый яркий свет заполнил всю комнату. И как только Шерлок приходил в себя, они играли в монополию или шахматы, ища какой-нибудь способ отвлечься от ужаса, которое приносило это здание. Свет неприятно слепил глаза. Трясущийся от каждого грохота за окном Шерлок прижимал к себе край одеяла, попутно успевая а очередной раз выиграть Ватсона и укрепить их домик из подушек. — Ты чего так грозы боишься? — озадаченно спрашивал Джон, смотря на уже спокойную фигуру Холмса перед ним, — А, мне, наверное, не стоило эту тему поднимать, да..? — Да нет, просто с детства такую погоду ненавижу, — говорил юноша, подперев лицо рукой, — Вот, рокировка! — попутные восклицания были громче обычного голоса, и тогда он забывал о творящемся за окном, — Вообще гроза какая-то пугающая… Что в книжках, что в жизни. Бабушка любила всякое рассказывать да и сама не меньше меня боялась. — Ну, яблоко от яблони, как говорится, не далеко падает, — посмеивался Ватсон, и его глаза изучали собственный проигрыш, — Стоп, да как ты... Это четвертая партия уже! — Завтра с тебя твой ужин. — Мы договаривались на пополам! — Но ты и проиграл мне четыре партии. Всё, твой ужин мой, — довольный собой, Шерлок ухмыльнулся. — Ну Шерлок.! — Джон негодующе разглядывал доску и видел лишь очередной шах и мат. В такие моменты ему казалось, будто тот действительно гений и нет такого человека, который бы смог выиграть его в карточной или шахматной игре. — Не шерлкай мне тут, всё честно. Гроза прекращалась, но дождь продолжал постукивать по козырьку их окна. Комната заполнялась храпом Шерлока, и домик из подушек, построенный Джоном, распадался к утру вместе со всем этим кошмаром ночи. Утром их, как ни в чем не бывало, встречал колыхающийся лес за окном, а ветер шевелил белые занавески на окнах. Скомканные одеяла валялись на полу, и спящие на кровати Шерлока мальчики в цветастых пижамах досматривали свои сны, подрагивая от утреннего холода. На завтрак никто не собирался. Детство прошло совершенно незаметно для Шерлока. Какая же, всё-таки, человеческая память странная: приходится помнить то, что имеется. «Что дают, то и ешь». Нельзя взять и отказаться от воспоминаний, и он это знает. Просто они казались вовсе не тем, что у него было раньше. Хотелось дополнить то, что уже колыхается в ладонях, прилить к множеству одно целое. Казалось бы, счастливое юношеское время должно отложиться где-то в самой глубине как нечто сокровенное, что берегут и протирают салфетками каждые три дня и чистят щёткой до блеска; как коробка с вещами, которую достают при свете камина, чтобы показать внукам свою молодость в вещах. Шерлок бы тоже хранил фантики, различные коллекционные карточки и марки; он бы тоже изодрал все свои штаны на коленях, лазая по деревьям, он бы тоже залазил на крышу рассматривать звёзды, он бы тоже… стал частью этого маленького мира — того, что не забывают и бережно хранят на полке в шкафу. Неделя дома на Рождество, месяц на летних каникулах, а всё остальное время — в комнате жилого корпуса в обнимку с одеялом и учебниками по ночам, шахматами и страшными историями о призраках в зданиях Академии. Отцу это обошлось несколькими тысячами долларов, а Шерлоку — воспоминаниями. Они, оборванные, скомканные, выливались в вовсе не то, что он чувствует сейчас. Он никогда не сожалел о годах, проведённых вместе с людьми здесь, но что-то заставляло его скучать о неизведанном и неизвестном. О чём-то, что походило на сон, на забытое когда-то им время. И правда, будто приснилось… Здание лишь оставалось неизменным. Углы коридора будто продувало и в них скапливалось что-то такое чёрное и крайне зловещее, от чего хотелось пуститься бежать, лишь бы это «что-то» не настигло собственную беззащитную спину. Шерлок снова вздрогнул. Чья-то рука оказалась на его плече, и он замер, заледенел от страха. Все его тело покрывали табуны мурашек, и они плодились, плодились, плодились по его телу. Тишина. Его охватил ступор. — Бу! Холмс отскочил от колонны, оборачиваясь. Мысли смешались. Детское воспоминание вылазило наружу очередным монстром, протягиваюшим к нему свои костлявые лапы. Лицо, всё ещё пребывающее в темноте, казалось, улыбалось. Силуэт сделал шаг в Шерлоку, и черты лица в свете решетчатого света окон наконец приобрели очертания. — Ха-ха-ха, Шерлок, видел… Ха-ха. Ты своё лицо.! — смех Бонда пожирался эхом. Он колотил рукой по ноге, продолжая смеяться, — Ну ты и даёшь, Шерли — Шерли. — На кой черт... Ты меня так пугаешь?! — брови Холмса свелись к переносице. Ступор отступил, но стук его сердца, казалось, слышит вся Академия. Он в упор смотрел на смахивающего слёзы с шек парня. Озорная улыбка никак не сходила с его лица, и он лишь усерднее измазывал его выступающими слезами. — А что, правда сильно испугался? — Нет! Просто я... действительно не ожидал, — вдох — выдох. Холмс сбавил громкость голоса, находя самообладание. Он сложил руки на груди, пытаясь унять раздражающую дрожь рук, — Я же просил прекратить этот цирк, Джеймс. Ты тупой или что? Холмс само спокойствие. Он — вверх самопознания. Он — пустая лодка в океане. Он — буддистский монах в горах. Он — канатоходец над пропастью. И обязательно столкнёт его Бонд. Чисто ради интереса, не подумайте. — Да ну, не кипятись так! Я же не со зла, — улыбался Бонд, по-дружески кладя руку парню на плечо, — Ну как, успокоился, Шерли — Шерли? — Тетрадь с конспектом по органике в комнате на столе, — протараторил Холмс, выдыхая. Надежды отвязаться от назойливого Бонда были слишком выгодны. — Эй, да нет, я же не только ради этого сюда прибежал. У меня дела и по-важнее есть, хе-хе, — хватка усилилась, прижимая Шерлока ещё ближе к своему колючему вороту водолазки. Он плавно приблизился к его уху, и наконец понизил голос, — Тут вот какое дело. Знаешь, у меня там блузка замаралась, а вторую пришлось новенькому отдавать. Поможешь? — шёпчет, будто его пятно на блузке — политическая тайная, будто от этого изменится весь ход истории. Пятно — дело величайшей важности, не требующее отлагательств. Бонд отстранился, выпуская из своих «объятий» парня. Вход в библиотеку находится в паре метров от них, и поэтому свет наконец стал просачиваться сквозь цветную мозаику на пол в эту темноту коридора. Силуэт, обрёвший голос лишь пару минут назад, стал более разборчивым, и теперь белокурые волосы Бонда отражали голубой и красный цвет стёкол. Лицо его с лёгкой улыбкой стало более чётким, прищуренный лисьи глаза смотрелм на Шерлока из-под длинных ресниц с долей какой-то надежды. По выражению можно было понять, что тот совершенно серьёзен в сказанном, будто политический заговор с пятном — не шутка. Шерлок вздохнул. — ..Ну что, поможешь? — после длительной тишины заговорил Джеймс, — Не могу же я у нового соседа, живущего за стенкой, отобрать одежду, да?.. Некультурно как-то. И правда. Ужасное безкультурие. Это же вовсе не он обнашивает все свитера и рубашки Холмса, не он таскает футболки у Джона и Морана. — Эх, принеси завтра перед завтраком, попробую что-то сделать, — Холмс почесал затылок, уставше понижая голос. Злиться не хотелось совсем, — Но с тебя лекция по праву. И булочка с завтрака. — На булочку не согласен. Отдам часть пирога с ужина. — Идёт. — Спасибо, Шерли — Шерли! Ты самый настоящий друг, — Бонд снова обхватил одной рукой шею Холмса, ероша тому волосы. Он хлопает своими светлыми ресницами, и в недрах Шерлока поселяется желание выдрать ему их все. — Фу, Боже, отстань, Бонд, — отпихнул он назойливого приятеля. Иногда казалось, что его выходкам вряд-ли когда-нибудь придёт конец. Режим гиперактивности был включен в нем посмертно. Конец света не ждут, он наступает моментально, как и кофейные пятна неожиданно появляются на блузках Джеймса. — Ну и ладно, — Бонд резко протягивает руки вверх в жесте невиновности, взмахивая рукавами большеватого ему пиджака, будто это вовсе не он является раздражителем всего кожного и внутриорганизменного дискомфорта Шерлока сейчас. Такое и лечится тоже посмертно — «принимайте по пять ложек серной кислоты перед едой и три после, и паразиты уйдут в мгновение ока!», — Завтра прибегу тогда, пока-пока! Вся эта передвижная солнечная батарея скрылась за колоннами также резко, как и появилась. Силуэт расстворялся в темноте, а плавные шаги лишь сильнее разносились эхом.

***

«Один. Два. Три… Что?»

«Один. Два. Три. Созвездия. Вот же они, приглядись. »

Шерлок зажмуривает глаза и тут же перед ним расцветают фейерверки, ярко расплываются калейдоскопные пятна. Сон не приходит. Он ищет скопления в этих ярких точках на внутренней стороне своих век, просматривает ладони на наличие ярких пятнешек этого иллюзорного обмана. Вспышки расходятся пятнами, квадратами и сплошной геометрией. Сон — дилемма учёных. Вечная проблема, отнимающая половину их жизни. Они спят, чтобы исследовать и исследуют, чтобы спать. Парадоксально, но Нильсу Бору всё же приснилась Вселенная. Он увидел, как планеты со скоростью света кружат вокруг него и Солнца, и он открыл атом. Открыл целое движение одной частицы, открыл невероятное мелкое скопление энергии во сне. И это поражает. Нильс Бор вошёл в историю. Он открыл её часть, и вот, время уже выплёвывает его достижения в настоящее. Прошлое кипело им, а будущее варится в этом открытии. Подумаешь, приснилось. Сон ворошит всё, достаёт даже самые мелкие детали из памяти. Он вытаскивает лицо прохожего, которого ты видел пару месяцев назад и корючит его, меняет, чтобы его лицо приобрело гримасу ужаса. Сон заставляет чувствовать и помогает забыться. Казалось бы, перед нами панацея человечества, избирательная совершенная система, не требующая усилий и эволюции. Но мы спим, чтобы жить. И никак иначе. Но Шерлок спит и видит лишь бескрайние поля, вечно зеленеющие на солнце. Трава содрогается от каждого прикосновения ветра и блестит свежей яркостью, переливаясь. Дневное солнце высоко, и Холмс жмурится. На небе ни облачка, а вокруг лишь шуршащее поле и скат вниз. Горизонт сине — зелёный, контрастный и слишком далёкий. В Англии же небо густое и маслянистое; облака комкаются и мокнут, содрогаются от каждой грозы. В них взгляд тонет, а здесь и взглянуть страшно. Слишком пусто. Один Шерлок и его сон. Больше никаких монстров и чудовищ, только крайняя безмятежность, граничащая с безумием умиротворённости. Пазл не складывался. Нет самого последнего кусочка. И это крайне напрягает Холмса. Задача есть, и её не решить, потому что нет деталей, не хватает даже условия. Пусто. Слишком пусто. Но Шерлок уверен, что оно перед ним. Решение прямо в его руках, но он никак не может удержать этот груз. Кости гнутся, пальцы ломаются, жажда раздирает горло. Не хватает реальности, но не той, которая есть. Нужна другая, в которой кусочек пазла обязательно найдётся. Целое станет цельным, и Шерлок наконец будет жить, чтобы спать. Наконец перед ним откроется чёрная звезда, и он позабудет о настоящем.

«Прислушайся. Это цикады разговаривают о звёздах.

Один. Два. Три. Сожми глаза и ты увидишь то, что вижу я: Вселенную. Как калейдоскоп, да?»

Казалось, мысли проели голову, с особым удовольствием обглодав череп. Сон никак не приходил к Холмсу, сколько бы он не вспоминал эти звёзды, сколько бы не думал о полях и сколько бы не пытался забыть о пустоте комнаты. Она давила своей непривычной холодностью и темнотой, будто Джона здесь никогда и не было. На тумбочке лежали аккуратно сложенные полотенца и постельное бельё, а шкафы пустовали. Пропали и его анатомические плакаты. Книги он тоже забрал с собой. Уехал. С его отъездом комната заросла миазмами. Пустота, которую Шерлок так отчаянно игнорировал, копошилась в углах. Темнота приносила панику и забирала сон. Его взгляд метнулся на крышу, и пройдясь по кровле, наткнулся на цилиндрическое строение. Башня, так величаво возвышающаяся, тоже потухла. Крошечный огонёк — «маяк для звёзд», как в их с Джоном придуманной сказке, — совсем исчез, и маленькие точки разбежались по небу. Перед его взором открылась вселенная. Кучки огоньков прожигали небо своим теплом, и в этом огне зарождались созвездия. Фигура на крыше, еле заметная издали, выглядела словно привидение. Ее прозрачность выглядела как нечто посмертное и печальное. Чернеющий силуэт незнакомца тоже разглядывал звёзды. Он выглядел так, словно он — единственный выживший, лишённый цивилизации человек. И звёзды на его фоне разгорались ещё ярче. Что-то твердило Шерлоку, что он тоже знает о том, что не один. Если бы у Холмса появилась возможность, он бы дал знать о себе, но мгновение было похоже на его сны, на что-то бессознательное, что заставляло его проживать эти минуты здесь и сейчас. Копошить время было ни за что нельзя. У них небо напополам, на два взгляда, миллиарды звёзд и одно одиночество.

***

С начала занятий время решило бежать. Часы стали тикать быстрее, люди ускорили свой шаг, ночь стала короче, но лекции по истории были вне этого. Они всегда тянулись так, словно они несут тяжкий груз, тонны неподъёмного веса и волокут это за собой, что аж Земля проминается. Такой же тянущийся голос профессора смешивался со скукой, и занятие становилось чем-то сродни гипотезы аксионов — чем-то вневременным, не поддающимся стандартным моделям. Бор нарушил законы механики, а уроки истории их окончательно разрушали. И время стояло, стояло, стояло, будто дожидаясь последнего слова преподавателя. — Всем спасибо, можете идти. Не забудьте про сдачу конспектов на следующей неделе. Но на следующей неделе Шерлок вглядывается в черты лица молодого профессора, смотрит в рубиновые радужки глаз и замирает. Что-то мелькает на белом лице, потухая в ту же секунду, что и загораясь. Аудитория галдит, а Холмс улыбается до ушей, продолжая смотреть в ответ на Мориарти. Но лёгкий прищур глаз напротив отдаёт горечью, и искринки потухают. Жест извинения. Глаза полны пепла. — Здравствуйте, дорогие академисты. В связи с уходом профессора Крачевского, я временно буду заменять вам преподавателя Истории, — он стукает папку документов о стол, одаривая аудиторию мягкой улыбкой. Уголки его губ чуть приподнимаются, а глаза, обрамлённые светлыми ресницами, смотрят ласково, согревают, игнорируя Шерлока. Его драгоценные камни в радужке сверкают вовсе не для него, — Приятно познакомиться, я — Уильям Джеймс Мориарти, профессор Мориарти. Надеюсь на ваше понимание и дружелюбие!