турбулентность

Уильям. В заметках Холмса его имя всегда преследовала витьеватая петелька на конце буквы "м". Волочилась за ним в попытках стать хоть немного похожей на хозяина своего имени, - отдаленного, отчуждённого, совершенно неземного, но при виде его на всех лицах рисовалась искренняя улыбка. Вежлив и умён, аккуратен и тактичен, он всегда чуть прищуривал свои рубиновые глаза когда улыбался в ответ кому-нибудь. И Холмс чувствовал обделённость. У него забирают то, что он так лелеял в своей колыбели идеальности, настолько бережно хранил в своем сердце, что это приросло к нему гигантской опухолью, саркомой без возможности лечения. Ведь Он улыбается кому-то ещё. Это мысль сидела паразитом на подкорке мозга. Жадность съедала его, и его драгоценный Лиам знал об этом не хуже самого Шерлока, но лишь продолжал дарить ему сладкие надежды. Холмс поджёг их, и Уильям тоже обжёгся об это пламя, поплатившись за свой ужасный подарок. Шерлок писал небрежно, но впутывая его имя в свои ежедневные записи, он вычерчивал каждую букву с каллиграфичной волнистостью и точностью, следя за нажатием и наклоном руки. Когда дело касалось его, он всегда выделял его. Неважно чем, но он видел его светящийся силуэт уже издали, слышал его голос в куче других голосов и глядел только в его глаза, не давая такого же смысла остальным радужкам и зрачкам. Он так упорно хватался за это нечто на дне его зрачков, что с каждым днём ему казалось, что однажды его поглотит чудовище, сидящее в тех глубинах. Страх чего-то волнующего и неизведанного накрывал с головой, и чувство любви он познавал рывками, на ощупь, словно слепой котёнок. Шерлоку так хотелось ластиться к этому безбрежному свету, так хотелось коснуться этой святости, что жизнь становилась потухшей и облезшей без него. Так рождалась его жадность - сверхновая, обещающая поглотить галактику и разорвать всё вокруг.

***

Уильяма в доме Холмсов любят все. Он гений, чья игра на скрипке или рояле была в абсолюте лучшей и затмевала многопоколенный талант детей Холмсов. Он знал много и не отказывался от нового; жадно заглатывал все то, что ему давали и не отпускал. Он лучше знал, где именно должна лежать ложка для десертов, как он должен приветствовать гостей и как провожать, понимал как вернее использовать свою речь, какой тон предпочтительнее и что следует ответить на французский комплимент или немецкое оскорбление. Идеальный неограненный рубин, чья шлифовка шла на удивление хорошо. Шерлок был не рад таким переменам в его жизни. Стараться приходилось в три раза больше, отдыхать в четыре раза меньше, учиться в пять раз усерднее, пока наконец пальцы вновь не покрывались грубыми мозолями. Его усилия ничто, по сравнению с таким идеальным и чистым талантом Уильяма. Зависть гложила всё сильнее, пока вся подноготная этого идеала не всплыла на поверхность, пока все его слабости не легли расчленёнными в узкой щели двери ванной комнаты. Уильям, его дорогой и идеальный Лиам, скоблил руки до крови, мыл их десять раз, повторял всё снова пятнадцать, пока пальцы не морщились и кожа не покрывалась очередными кровавыми трещинами. Бледное, с мягкими изгибами, красивое лицо меняла гримаса страха и отвращения. Слабость была такой заметной, что она становилась обнажённой перед Шерлоком, и такой сломленный и раздавленный Уильям отпечатался где-то на сетчатке глаза полароидной фотографией. – Уильям.. Зрачки его сузились, словно спрятались от ужаса, настигшего его так внезапно в фигуре младшего Холмса. Вода бежала тонкой струёй, еле успевая смывать капли крови на белом мраморе раковины. В долю секунды лицо вновь растянула вежливая улыбка, непроницаемая маска вновь защёлкнулась, и на Шерлока уже смотрел тот самый идеальный мальчик. – Да, мистер Холмс? - голос прозвучал также как и всегда, с той же интонацией, не давая прознать о его волнении, - Вам что-то требуется? Ни тени страха, ни тени боли не выражало его чуть склоненное набок лицо. Он медленно завёл дрожащие, в мелких царапинах руки за спину, ожидая ответа на свой вопрос. Они отражались в зеркале. – Н-нет, извини, что потревожил, - прошептал Шерлок и закрыл резким движением дверь, думая, что глаза его безжалостно обмануты. Тогда образ, сложенный в голове, медленно растворялся, и вся ненависть облазила горящей коркой, обнажая что-то волнующее и более трепетное. Сердце колотилось всё сильнее, всё внутри перемешивалось в липкое месиво и подступало к горлу чем-то кислым и раскалённым, будто глотку его залили кипящим свинцом. Память скомкала и выбросила всё начало, но заполнила все мысли кульминацией чувств любви Шерлока к Уильяму. Холмсу было неинтересно, ощущает ли Лиам то же, что и он, но это было и не важно. Уильяма удерживал рядом с ним их общий секрет, удерживал словно спасательный круг, словно кандалы, но свободу не давал никому. Свобода была немыслимой роскошью для обоих, но Холмс бежал от будущей боли, а Уильям – от самого себя. Шерлоку нравился такой расклад, потому что он знал, что если он оступиться, у него есть лучшая страховка из всех, и он больше никогда не провалится на дно этого ужаса. Но он не знал, что в эту пропасть его столкнут, не дожидаясь его слов. Решения становились смутными, самостоятельно сделать выбор становилось всё тяжелее, а мысли насквозь пропитывались Лиамом. Заново. Шерлок, словно губка, заполнял себя им, не ведая о внешнем мире больше ничего. Мир вертелся вокруг Уильяма, пока наконец Уильям не стал миром сам. Слушать его истории, видеть его редкие слёзы становилось сродни привычки, заменяло кислород, и зависимость приобретала масштабы вселенной, о которой Уильям так любил рассказывать. Он проводил пальцем по ночному воздуху, сводя звёзды на небе в единый рисунок. Галактика сужалась только для них двоих. В этом Уильям видел настоящее воплощение свободы и чистоты. Только тогда он мог наконец забыть обо всём и освободить свои руки от перчаток, бережно обхватив ладонь Шерлока. Вот он, Уильям, бережно обматывает намозоленные пальцы Шерлока пластырем, тыкает ватной палочкой с мазью на места с мелкими царапинами, а после трясется в припадке, сливая на руки все порошки и растворы в прачечной. Вот он читает ему учебник по истории под кронами яблонь в саду. Вот он вновь отыскивает его на чердаке в слезах и успокаивает, нежно прижимая к себе. Вот он смотрит на него на очередном приёме, улыбается, а после снова запирается в ванной и заливается слезами. Вот он рассказывает о созвездиях, тут пересказывает Шекспира, а там негромко смеётся, прикрывая рот рукой в черной перчатке. И мгновение спустя круг снова замыкается его одиночеством.

***

Он – сплошная нежность, изысканность, послевкусие и горчинка на языке после вина. Такой статный, но хрупкий, похожий на антикварный сервиз в шкафу. Бьётся легко, ранит ещё проще, пылится и марается совсем просто. Кошмары рядом с ним забывались, гроза становилась тише, а звёзды ярче. Уильям держал в себе хаос, сложенный в порядок, и порядок, разбросанный хаотично. Он вмещал Вселенную, и она всплывала в его рубиновых глазах, горела и лилась лавой, обжигая мягко и медленно. Когда эта лава наконец сожгла Шерлока полностью, мир лишился звёзд. Всё потухло, и вместо надежд, Холмс получил прожженную, чёрную дыру в груди и дым пожара, заполняющий лёгкие. Жгучие воспоминания покинули его, оставив в одиноком безумии. Свобода была лишь в шаге, но шаг этот привел бы его в пропасть. И он помнил лишь очертания, пустые оболочки воспоминаний, до тех пор пока сны решили не вспотрошить успокоившееся сердце Холмса. До тех пор, пока Уильям не приснился ему вновь. ...И глаза его тогда были полны пепла.

***

За окном деревья снова стучали по оконным ранам, ходили тенями по стенам зданий и коридоров, а дождь превращал ещё совсем недавно зелёную террасу в одно сплошное грязевое месиво. Вид был ошарашивающим и неожиданно разогревал аппетит. Пар от тушёных овощей на тарелке заставлял ощутить приятное тепло, и Шерлок с особым увлечением, чем обычно, принялся разгребать свой обед вилкой. Штормовое предупреждение пару дней назад по радио несомненно пригодилось и спасло от выматывающих майских соревнований, дав такой необходимый отдых измотанным академистам. Несомненно, настроение едящих было превесёлым, никто не жаловался на головную боль или усталость и все охотно опустошали тарелки и звенели вилками. Голоса были настроены весьма позитивно, как и их обладатели. Внутри Шерлока же резко стало нарастать что-то тяжелое и неприятное, несмотря на съеденный только что стейк. Физически он был доволен, но смотря на колыхающиеся деревья, ему резко стало не по себе, и неприятный озноб стал скрести в голове гулким писком. Тревога разрасталась уже не геометрической прогрессии, а становилась жестоким бедствием. Предчувствие было настолько удушающим, что подступающий к горлу ком становился всё больше и больше, закупоривая горло. – Погода сегодня не радует, правда же, мистер Холмс? - бархатный голос заставил оторвать Шерлока свой взгляд от неприятного вида террасы и направить на красный жакет впереди стоящего, - Вы не против моей компании? Шум в голове стих. Уголки его губ приподнялись в дружелюбной улыбке, глаза сложились в две симметричные дуги. Перед ним стоял Уильям, в ожидании ответа склонив голову. Слова, которые сдерживала радость и неописуемый миг счастья, до самого последнего момента таяли на языке Холмса. Когда ему наконец удалось управиться со своим скачком серотонина, он смог выдавить лишь кивок. Уставившись в лицо преподавателя, Шерлок совершенно забыл про еду перед ним. Повисла какая-то выжидающая тишина, прерываемая лишь стуком ножа о тарелку. Уильям, как ни в чем не бывало, разрезал мясное блюдо, не издавая ни слова. Шерлок внимательно следил за каждым его движением, не давая себе отчёта. Люди вокруг его больше не волновали совсем, шум стал лишь фоном и больше в столовой, кроме сидящего перед ним Лиама, ничего не оставалось. Всё приобретало серые оттенки, а краски сгущались на лице, одежде, движениях Мориарти. Каждая складка блузки, каждый шорох его волос, движение глаз становились всё ярче и ярче, никак не достигая пика в контрастности. Когда же он наконец покончил с блюдом, он аккуратно вытер рот салфеткой, выдохнув. Взгляд его поднялся на Шерлока, застыв у самых глаз, но не касаясь их, словно прохаживаясь по тонкому слою льда. Прозрачная корочка трещала, покрываясь расколами, но он вновь делал шаг назад и причудливые узоры стягивались в прозрачную гладь. – Почему вы не едите, мистер Холмс? Неужто я помешал вам? - слова и порхающий обеспокоенный взгляд наконец привели Холмса в чувства, но в чувства больше напоминающее смятение и тревогу, нежели то, что он ощущал ранее. Будто сон, который он все это время видел, покрылся крохотными трещинами, обещаясь вот-вот расколоться. – Ох.. нет-нет, просто я немного задумался, - голос его слегка подрагивал, словно подражая рукам. Лицо накрылось стеклянным колпаком, и мышцы, обречённые на стянутость вакуума, застыли в гримасе наивности. Лиам смотрел нежно, вливая в слова литровыми канистрами сиреневую заботу. Шерлок и не заметил когда эти слова вплыли в него и растворились, замешались с тревогой и разлились светло-розовым по мыслям. В нос ударил тягучий запах розы. – Тогда вам бы стоило доесть вашу порцию. Впереди учёба, наберитесь сил, - говорил Уильям, и его предложения вплетались в этот аромат, - Мне бы не хотелось увидеть вас снова спящим на моей лекции. И снова улыбка. Кристально чистая, ослепляющая. Гладкая, словно стекло, и бархатная, как тепло солнца, сочащееся из-за штор с июльской улицы. Глаза - бездонные, но полные красной тайны, сверкающие гладью озера. В них - дом, но не родной и пустой. Лишь его глаза, - как два окна - показывают что же происходит там, внутри этой пустующей громадины. Опустил взгляд, и шторы мгновенно опустились. Июльское солнце там не ждут. – Извините за тот случай, я не спал тогда, - лениво подперев рукой подборок, пробормотал Шерлок. Слова, кажется, цеплялись за точки на конце предложений, язык запинался о запятые, но что-то раздваивалось, и уставшее лицо приобретало ухмылку, - Впрочем, вы и сами знаете. Вам бы тоже не помешало высыпаться. Блюдца - его алые глаза - начищенные, чистые, только что выставленные на прилавок. Дорогой хрусталь, надменно сверкающий с полки, смотрел на Шерлока, и белый шелк скатерти - его ресницы - больше не обрамляли их. – ... Вижу я зря беспокоился о вашем состоянии, - смешок промелькнул искринкой, - Чувство юмора у вас бессонницей не отнять. Уильям снова промокнул уголки рта с грациозностью, которую от него следует ожидать. И такое оправдание ожиданий оседает на нём, как постельные клещи, живущие внутри подушек и одеял. Из-за его оправданных ожиданий в голове у Холмса бардак. Бардак живёт внутри его, и неизвестно, был ли это он в ту ночь на крыше или же сам Холмс настолько безнадежно влюблен, покалечен, запачкан ожиданиями от Лиама, что неизбежно утоп? Шерлок вновь уставился в тарелку, после того, как спина в бордовом отдалилась в сторону. Тарелка осталась пустой, напоминая мысли Холмса. В голове - белый шум, вопящий в ушах. Под белой тарелкой на серебряном подносе напротив торчит уголок белой сложенной салфетки. Шерлок бездумно хватает её, разворачивая, как только сталкивается с ней взглядом. И глаза его сталкиваются с острым каллиграфичным почерком и такими же изящными точными цифрами. Он сказал быть там в двенадцать. Сегодня. На конце два инициала с изящной петлёй над "W".