Особенности научного дискурса

Спустя месяц работы с Хенджином, Чану все еще казалось, что они только срабатываются и, как подросток с родителем (от этого сравнения стало немного неуютно), ищут слабые и сильные места друг друга — точки соприкосновения. Впрочем, постоянный контакт с Хенджином (перебрасывание сообщениями и звонками) Чану нравился. Нравилось чувство юмора Хенджина и его ирония, иногда переходящая в чистой воды сарказм. Чан любил наблюдать за тем, как он звонил по телефону, когда нужно было немного разгрести график дня, и стеснительно улыбаясь просил прощения за неудобства, которые могут возникнуть из-за переноса встречи. Звонить по телефону он явно не любил и каждый раз по несколько секунд готовился к разговору, а потом громко считал до трех, выдыхал и набирал номер, натягивая улыбку, которая удивительным образом затрагивала и его глаза. Чан всегда делал вид, что продолжает разбирать дела в ежедневнике, но знал, что Хенджин знает, что он на него смотрит. Любуется? У их отношений была странная динамика, и Чан абсолютно ничего не понимал. Иногда вежливость Хенджина как будто переходила во флирт, но при этом он не делал ничего, что позволило бы понять его однозначно. И его обращение к Чану на «ты» и по имени все еще иногда отдавало какой-то излишней формальностью. Он, конечно, миксовал его с абсолютно неформальными вещами вроде демонстрации собственного щеночка на телефоне, но… Чан задерживал дыхание, когда Хенджин склонялся к его плечу в опасной близости от того, чтобы лечь на него полностью, и протягивал телефон, листая фотографии самостоятельно, хотя мог просто передать телефон и попросить не трогать, если там могло быть что-то запретное. Фруктовый парфюм Хенджина настолько сводил Чана с ума, что кажется, начинал уже сниться. Спелые почти до перезревания фрукты, Чан даже не понимал, какие именно, но он буквально задыхался, когда слышал этот аромат на Хенджине. Однажды он даже пытался найти что-то подобное в отделе парфюмерии, но ему это не удалось. Чан громко вздохнул, и Хенджин, печатающий что-то в ноутбуке, вопросительно посмотрел на него. Он покачал головой, показывая, что все нормально, и Хенджин немного сощурил глаза, а после отложил ноут в сторону и встал с диванчика, потягиваясь и разминаясь. Увидев полоску голого живота, Чан резко отвел глаза. Сердце глухо забилось в ушах. — Мне надоели эти дурацкие письма от студентов, — пожаловался Хенджин, и как же Чан его понимал. На прошлой неделе он снова задал эссе, и теперь на его почту сыпались работы студентов со всего потока. Кроме того близился конец семестра, и многие отправляли ему долги, которые Чан по доброте душевной тоже разрешил прислать, обещая проверить. Хенджин читал их письма, но проверять эту бесполезно потраченную электроэнергию приходилось все равно Чану. Едва ли в этом Хенджин мог ему помочь. — Мне кажется, я за сегодня удалил уже три, три (!) письма с признаниями в любви от студентов. Я их понимаю, конечно, ты красивый и все такое, но как так можно, ты же их проф! — казалось, любовные письма от студентов разгорячили Хенджина даже больше, чем нудная тупая работа по отсмотру эссе. Вечерами Чан почти плакал от благодарности, просматривая заметки Хенджина по пришедшим письмам. Он помнил, как в прошлом году задыхался, когда пришло время итоговых работ, и он был вынужден на время отключить уведомления почты, потому что вибрация телефона заставляла его руки трястись. И потом, некоторые студенты, не получив ответы на письма (Чан всегда разбирал эссе и отсылал в ответ с примечаниями, дополнительной литературой и советами — ему казалось, это то, что должен делать хороший преподаватель в университете), писали ему сообщения на университетское чат-приложение, в фейсбуке, в какао и даже просто отправляли СМС. Большая часть из них, конечно, с пониманием относилась к задержке, некоторым вообще было абсолютно все равно, но отдельных экземпляров Чану хотелось лично придушить. — Мне нужно как-то комментировать, что ты назвал меня красивым второй раз за эту неделю? — с улыбкой поинтересовался Чан, откладывая планшет, на котором он читал монографию, необходимую ему для написания статьи, дедлайн отправки в журнал которой был буквально на днях, а не готовой оставалась еще примерно половина. Хенджин фыркнул, что не сказал ничего кроме правды, поэтому Чан, если уж решил так резко перекраситься в голубой, как будто он голубая сиалия (сердечко Чана засбоило, потому что это было не самое очевидное сравнение, голубые сиалии не обитали в Южной Корее, а значит Хенджин гуглил, чтобы сделать ему приятно), то это не его, Хенджина вина. — Я проголодался, тебе взять что-нибудь? — добавил он. — Я с тобой! Пока они шли по коридору университета, Чан думал, что в сущности Хенджину и не обязательно было приходить сегодня. Они могли не встречаться в принципе, но почему-то Чан никогда не находил в себе силы написать отказ на вечерние сообщения «Мне прийти завтра?». Они переговаривались, работая каждый над своим, и в какой-то момент Чан заметил, что Хенджин даже не всегда занят его поручениями, но готовится к своим парам или пережидает время до тренировок, и понимание того, что Хенджин просто проводит с ним свое время, потому что ему комфортно с ним находиться, как-то тепло согрело его изнутри. Чан не требовал дружбы и не навязывался, да и разница в возрасте все же иногда чувствовалась им как-то особенно сильно, особенно когда он объяснял что-то Хенджину или случайно увлекался и включал режим «папочки», начиная ворчать. Хенджин хорошо выполнял свою работу, но перфекционистское начало в Чане первое время заставляло его перепроверять все, что тот делал: просматривать исходящие, сверять заметки Хенджина и содержание писем… Чану очень нравилось, как его комментарии по типу: «Пошли их к черту. Если они не хотят выделять финансирование на этот проект, туда все равно никто не пойдет» Хенджин переделывал в вежливое: «К сожалению, сейчас наша лаборатория участвует в другом проекте, и на его выполнение положены все силы. Большое спасибо за приглашение, пожалуйста, держите нас в курсе — работа с вами будет честью для нас». Шагая рядом Чан поймал себя на мысли, что любуется профилем Хенджина: четко очерченной линией челюсти, очаровательной родинкой под глазом, губами. Губами. Хенджин фыркнул, смахнул прядку, щекочущую нос, и продолжил что-то рассказывать о своем университете. Его Глобальный кибер-университет был не так высоко в списках, как университет, в котором работал Чан. Университет Кёнхи занимал 8 место в рейтинге национальных университетов, и Чан настолько же гордился этим фактом, насколько ненавидел его упоминание на всевозможных совещаниях, куда его приглашали как заведующего лабораторией. Все эти гордые речи всегда звучали одинаково, и хоть он и научился отдаляться от этого, иногда его все равно ужасно раздражало, как много лицемерия и фальши они все вынуждены выплескивать друг на друга, чтобы не получить проблем. Порой Чану казалось, что быть заведующим лабораторией — это о политике, а не о науке, и хотя он отлично справлялся со своей ролью в этом театре, как ему казалось, он не понимал, почему его просто не могут оставить наедине со своей работой. Он выигрывает гранты, закрывает проекты, даже соглашается на участие во всех дурацких межуниверситетских мобильностях и прочем, несмотря на свою основную преподавательскую, научную и административную должность, так почему его не могут оставить в покое и перестать дергать по пустякам? Чан вежливо пропустил Хенджина на выходе и продолжил размышлять. Когда он был маленьким, он уже знал, каково это — работать в университете. Родители часто приносили с работы истории, как им все надоело, жаловались, как унизительно выпрашивать финансирование на новое оборудование, и Чан как старший ребенок, поддерживал их по мере сил. Родители очень много работали, а на нем висели младшие и дом. Чан вспомнил, что мама почти не сидела в декрете, когда родила Ханну и Лукаса, потому что всеми как-то логично было воспринято, что Чан уже достаточно взрослый, чтобы ухаживать за младенцами. Возможно, родители брали за основу ящериц и лягушек, которые быстро взрослели, но на момент рождения Ханны ему было 8. 10, когда родился Лукас. И он не чувствовал себя достаточно взрослым. Он чувствовал, что упускает свое детство и свою жизнь, проводя время с детьми, которых он, может, и любил, но которые не были его детьми. Момент, когда он уехал в Корею, был одним из переломных в его жизни, потому что оказалось, что работа няней и домработницей отнимала у него огромное количество времени и сил. И Чан не понимал, когда его одногруппники ныли, что у них не хватает в сутках часов. Вы когда-нибудь воспитывали детей, — думал он. — Вы когда-нибудь готовились к поступлению в зарубежный вуз, одновременно с этим заставляя младших делать уроки и присматривая за ними, чтобы они не убились? Сейчас Ханна и Лукас уже повзрослели, и потому, что большая часть их детства прошла, когда Чана не было рядом, они не были близки с ним. Едва ли они помнили, как Чан менял им пеленки, учил готовить и лепил вместе с ними из глины поделки в школу. Чан почувствовал ком в горле. Печальные воспоминания о любви к младшим всегда заставляли его чувствовать себя еще более одиноким, потому что у него все еще оставалась эта потребность любить, но не было человека, который бы в этом нуждался. Хенджин отпустил его ладонь, чтобы толкнуть дверь в магазин, и только в этот момент Чан понял, что Хенджин держал его за руку, потому что он слишком глубоко погрузился в свои мысли и легко мог потеряться. Было ли это странным? Было ли странным то, как легко Хенджин подстраивался под него, позволяя утонуть в мыслях посреди разговора и не мешая своим присутствием. Даже сейчас Чан заметил не тот самый момент, когда Хенджин взял его руку, но момент, когда он его отпустил, как будто отсутствие Хенджина било по Чану сильнее, чем его нахождение рядом. — Прости, — сказал он неловко, — я просто… — Чан неопределенно взмахнул рукой, — вспомнил о своей семье и… и вот. — Ты очень их любишь, — улыбнулся Хенджин, любопытно посмотрев на Чана. Потом добавил, — когда ты думаешь о чем-то, ты всегда кажешься таким несчастным, что тебя хочется спрятать. Не знаю почему. — Почему ты считаешь, что я люблю свою семью? — уточнил Чан, — то есть да, разумеется, как и все, но с чего такой вывод? — он провел тыльной стороной руки по подбородку и потер запястьем грудь, поправляя манжету рубашки. Хенджин отвел взгляд. — У тебя весь ежедневник в карандашных заметках о том, что нужно позвонить маме. Или папе. Или отправить им посылку. Или… — он покраснел, — мне кажется, что ты хороший сын. Чан почувствовал, как резко потеплели его уши. Разговор становился неловким и очень личным. — Наверное, я очень хочу быть хорошим сыном, но мне все время кажется, что это нужно заслужить. Ну знаешь, заслужить, чтобы тебя любили, — Хенджин вскинул голову, и Чан замолчал. Ему показалось, что Хенджин раздражен, и он не мог понять, что именно в его реплике заставило его злиться. Хенджин что-то промычал в ответ и снова схватил его за руку, направляясь в сторону готовой кулинарии. Чан улыбнулся и переплел пальцы с пальцами Хенджина. Это было мило. Когда они сидели за столиком в супермаркете, Хенджин снова поднял этот разговор. — Ты же понимаешь, что любовь не нужно заслуживать? Особенно родительскую любовь. Она же, ну, априорна. Не так. Если тебя не любят, это не значит, что что-то не так с тобой, это значит, что у человека, который тебя не любит просто отсутствует определенный набор гормонов в крови. Ладно, это все еще звучит плохо, — Хенджин отвел глаза. — Короче, тебе не нужно ничего заслуживать, потому что ты достоин любви самим фактом своего существования, — он открыл рот снова, будто хотел что-то сказать, но в итоге просто засунул в рот очередной кусок кимпаба. Кимпаб коварно заляпал футболку Хенджина соусом, и он выругался. Чан протянул салфетку. — Боюсь, у тебя сложилось неверное мнение о моих родителях, — мягко произнес он, — Они замечательные. Единственная проблема между нами заключается в том, что мне нравятся птицы, а им нет, — и он рассказал Хенджину историю признания родителям, умолчав о том, что на его каминг-аут они отреагировали гораздо спокойнее. Хенджин захихикал. В уголке его губ прилипло семечко кунжута, и Чан не мог отвести глаз. Хенджин заметил его залипшее выражение лица и стеснительно улыбнулся. Он промокнул губы салфеткой, убрав кунжут и снова тепло посмотрел на Чана. — Давай вернемся? Твою мать, — тогда подумал Чан, — только не это. — Давай. И можно будет уже понемногу заканчивать, если мы хотим вернуться домой сегодня.