Особенности научного дискурса

Чан смотрел на своих сотрудников и чувствовал подступающую мигрень. Взрослые ученые вели себя, как студенты под надзором молодого преподавателя. Все переговаривались, игнорируя то, ради чего они собрались, и обсуждали прошедшие экспедицию/конференцию/отпуск. Даже обычно послушный Чонин сегодня с интересом прислушивался к болтовне Минхо и Джисона, которые опять то ли кокетничали, то ли ругались — Чан с момента знакомства не понимал их способа выражения своих мыслей. Он сам пока молчал, но видит бог, как же ему хотелось наорать на всех и насильно заставить заткнуться. Чан лично собрал эту группу: кого-то переманивал из других университетов, кого-то воспитывал с нуля, у кого-то учился сам Чан, конечно, но большая часть его сотрудников была даже моложе, чем он сам, и они все стоили каждой копейки университетского бюджета, которые уходили на их зарплаты. Что не мешало ему чувствовать раздражение, когда они вели себя, как дети. Хенджин под столом тронул его руку мизинцем и безымянным и нагнувшись уточнил: — Здесь всегда такой гам? Другой рукой Чан устало потер висок и так же тихо ответил: — Обычно они немного тише, но разницу чувствуешь только со временем. — Точка на тыльной стороне ладони, где тронул его Хенджин, всё ещё чувствовала прикосновение, хотя тот почти сразу же отстранился и сложил руки на коленях. Чан вздохнул и негромко начал считать. На счёт «три» шум стих, и все внимательно на него посмотрели. Джисон выглядел почти испуганным его раздражением, и мысленно Чан возмутился — неужели он настолько страшный. Краем глаз он отметил, что Хенджин нервно дернулся и оттянул горловину футболки, будто она мешала ему дышать. Заседание началось с того, что Чан представил Хенджина как своего личного помощника. Хенджин вежливо поклонился и пообещал быть полезным. Потом разговор плавно перетек в обсуждение исследований, административных штук, последнего совещания заведующих с президентом университета и прочих сомнительной важности формальных вещей — как обычно все едва ли делали вид, что им интересно, но хотя бы обсуждение защит аспирантов прошло успешно. Когда с основной повесткой было закончено, Чан попрощался со всеми, жестом показывая выметаться всем из кабинета домой. Последние минуты он с трудом сидел, потому что мигрень догнала его и нагнула над самым столом. Минхо привычно подсунул стакан воды и блистер таблеток. После сборищ голова у Чана болела часто. Об этом знали все, поэтому в кабинете держали аптечку для таких случаев. Ну и в целом, некоторые из его подчиненных умели находить себе проблемы на ровном месте, поэтому Чан заранее когда-то позаботился, чтобы медикаменты на все случаи жизни были под рукой. Из девяти человек в кабинете остались только Минхо, Джисон, Чанбин и Чонин. Ещё Хенджин, которого Чан не учитывал в этом списке, стеснительно жался к боку Чана, пытаясь занять руки карандашом, утащенным из петли его ежедневника. У Хенджина была забавная привычка случайно утаскивать его канцелярию, а потом смущенно возвращать целыми горстями. Ручек и карандашей Чану не было жалко, поэтому он только посмеивался. — Спасибо, — прохрипел он, выдавливая таблетку из пластиковой оболочки, и залпом выпил стакан, — дайте мне 10 минут, и потом я полностью в вашем распоряжении, — Джисон пошло хохотнул, и Чан раздраженно напомнил, — 10 минут! Он опустил голову на сложенные на столе руки и принялся считать про себя, контролируя дыхание. Боль понемногу отступала. Как и напряжение. Чьи-то пальцы осторожно потерли его плечо. Хенджин, — сразу тепло подумал Чан. Минхо бы не стал его трогать, а Джисон и Чанбин стояли слишком далеко, чтобы он не почувствовал их приближение. Он зажмурился и потянулся к чужим рукам. Пальцы легко подчинились и легли на плечи, уже уверенно разминая мышцы. Чан подавил блаженный стон. — Вы типа встречаетесь или что? — недоуменно произнёс Джисон, и Хенджин тотчас же отдернул руки. Чан поднял голову и посмотрел на Джисона. Потом обернулся к Хенджину — лицо его некрасиво наливалось стыдливой краснотой, полная нижняя губа опасно дрожала. Чан снова посмотрел на Джисона. Молчание затягивалось. — Что? — с улыбкой переспросил Чан. Этого оказалось достаточно, чтобы Джисон приподнял руки, принимая поражение в битве, и отступил на пару шагов назад. — Понял, молчу. Никаких отношений в коллективе, — Чан иронично приподнял бровь, а Чанбин закашлялся, очевидно, пытаясь скрыть смех, — а если эти отношения и есть, о них никто не говорит и не знает, — сделал только хуже Джисон и наконец получил по голове от Минхо. — Ну хееен! За что! Чонин, единственный нормальный человек в их коллективе, выглядел так, будто сейчас умрёт от кринжа. Чан понимал его, как никто. — Мы давно не собирались вместе, — намекнул он, оглядывая друзей. Они не были прям близкими-близкими, может, достаточно тесно Чан общался только с Чанбином и Джисоном, но они все были ему дороги, и они регулярно ходили пить вместе. Чонин попал в их компанию как-то случайно и по ошибке, но его язвительность хорошо перекрывала язвительность Минхо, так что он отлично вписался. Иногда Чана немного смущало, что тот по сути только совсем недавно стал совершеннолетним, и он не был уверен в том, насколько этично его спаивать и насколько этично обсуждать перед ним других студентов — это был тоже большой и болезненный вопрос, но Чонин гораздо легче воспринимал алкоголь, чем трезвенник Чан, поэтому никаких проблем с ним не возникало. Он просто пил и хихикал под истории остальных, иногда жаловался на других преподов и очень красноречиво закатывал глаза, когда крысил кого-то, кто его раздражал. — Тогда я пойду, если вам не нужен на сегодня, заведующий Бан, — неловко напомнил о себе Хенджин, стаскивая со стула толстовку и зажимая в ладони лямку своего чёрного тряпичного рюкзака, украшенного пинами. Среди них был и какой-то радужный, но Чан запрещал себе вглядываться и тешить себя надеждой. Он схватил Хенджина за предплечье, почти не глядя. Будто, как и всегда, чувствовал, где тот находится в момент, когда оставляет его. — Хенджин. — Имя прозвучало почему-то весомо и странно интимно, — хочешь присоединиться? — улыбка коснулась его губ, когда Хенджин шокировано распахнул глаза. Глаза у него были красивые, и он снова как-то интересно накрасился. Чан взглядом огладил хайлайтер на нижнем веке и залип на родинке под глазом. К ней хотелось прикоснуться пальцами или губами. — Если, конечно, тебе будет комфортна компания стариков и детей, — он лукаво посмотрел в сторону надувшегося Чонина и остальных, с удовольствием наблюдающих за разворачивающейся сценой. Чан улыбался, чувствуя, как собираются в морщинки уголки глаз. Ему нравилось держать Хенджина, но это уже выглядело неприлично, и он отпустил его с неохотой, напоследок ласково погладив обнаженную кожу большим пальцем. Предплечье Хенджина казалось миниатюрным в его руке. Хенджин смущённо закусил губу и нервным дерганным жестом зачесал назад волосы. Кивнул. Так они оказались сначала в барбекю, а потом у него дома. У Чана была традиционная корейская маленькая студия с зонированием на гостиную часть — там стоял крохотный диванчик максимум на двоих, низкий кофейный столик, внизу лежал пушистый ковер и вокруг всего этого были разбросаны подушки для сидения; спальную часть, где на низком основании, почти на полу, лежал огромный матрас, рядом притулился туалетный столик с уходовой косметикой. Кухню от жилой части отделяла бумажно-тканевая перегородка, но когда Чан готовил, запах все равно просачивался, и приходилось менять постельное белье, раздражающе пахнущее едой. Ванны у него не было, как и нормальной душевой кабинки — вода в ванной комнате утекала в слив на полу. Иногда Чан скучал по огромному частному дому, который был у них в Австралии. Пять спален, две гостиных, прачечная, кухня, веранда и несколько туалетов. В Корее он чувствовал себя муравьем — в Австралии только его спальня занимала больше квадратных метров, чем вся квартира сейчас. Другой воздух, отсутствие свободы и забитое высокими зданиями пространство. Не то чтобы в Сиднее не было высоток, но не Корея, все же не Корея. Чан поправил подушку под собой и потянулся за новой порцией снеков. Джисон и Чанбин спорили о том, можно ли считать петухом курицу с половой инверсией, или это все та же курица просто с патологией в развитии? Чонин рядом с ними возмущался Минхо тому, что самочки у видов с половым диморфизмом всегда серые и неприглядные, а самцы выпендриваются ярким оперением, и это несправедливо, неужели самочки не заслужили красивых перышек. Минхо был пьян уже настолько, что только по-кошачьи жмурился и медленно затирал возбужденному Чонину что-то про эволюцию. Он, очевидно, разницу в окраске у самок и самцов одного вида проблемой не считал. Интересно, а можно ли назвать половым диморфизмом то, что человеческие девушки так хорошо выглядят, ухаживают за собой и искусственно меняют окраску на более яркую путем использования косметики, в то время как для мужчин использование косметики менее критично, — подумал Чан, глядя на длинные ноги Хенджина, которые тот вытянул, полулежа наблюдая за спорящими. Судя по открытому браузеру, он периодически подгугливал незнакомые слова. К счастью, все еще были не настолько пьяны, чтобы перейти исключительно на терминологию и латинские названия видов, так что Хенджин, кажется, оставался в пределах общего понимания беседы. Высказать свою мысль по поводу искусственного человеческого диморфизма Чан не решился, чтобы не породить новый виток споров. Экран телефона отобразил час ночи, и Чан резко почувствовал себя страшно усталым. Еще немного, — решил он, — и можно будет всех выгонять. Кроме Хенджина. Хенджин его не бесил. Словно почувствовав, что Чан про него думает, Хенджин запрокинул голову, и посмотрел на Чана, солнечно улыбнувшись. Невольно Чан потянулся к его волосам и мягко почесал затылок. От этого невинного жеста глаза Хенджина закатились, и он резко вдохнул через приоткрытый рот. Ого, — подумал Чан и почесал еще. Хенджин выглядел горячо. Он привстал, чтобы подползти к коленям Чана, а потом лег на них и положил его руку себе на голову. Зажмурился. Чан оглянулся — на них не смотрели, привыкнув к какому-то трэшу на периферии, поэтому он погрузил пальцы в волосы Хенджина и начал гладить, иногда немножко царапая. В какой-то момент ему захотелось потянуть Хенджина за волосы, чтобы тот снова запрокинул голову, и закатил глаза. Это сработало, как Чан и ожидал. Выражение лица Хенджина поплыло. Он закусил губу и весь как будто вытянулся в ожидании ласки. Когда Хенджин посмотрел на него, Чану стало жарко. Глаза Хенджина были большие, блестящие, темные. Полные губы влажно блестели от слюны. Чан испугался, что поцелует его прямо сейчас, и попытался вспомнить, пил ли Хенджин, но мозг отключился, и думать не получалось. Хотелось поцеловать Хеджина. Поцеловать отчаянно и жадно, стукнуться зубами и зубами оттягивать нижнюю губу, засосать чужой язык, а может даже двинуться вперед-назад, как при минете, обхватывая его губами. Чан представил, какой Хенджин ласковый и милый, может, он начнет скулить, пока Чан будет трахать его в рот своим языком. Интересно стало, какой Хенджин на вкус, может, у его рта все еще будет вкус пива, которое они пили в барбекю, или соджу, которое стояло на столе прямо сейчас, но не то чтобы Чан помнил, притрагивался ли Хенджин к нему. Соджу было клубничным, потому что они догадались отправить в магазин за ним Джисона, и Чан представлял, как рот Хенджина будет отдавать горько-сладким послевкусием, как от клубничных косточек. — А ты, что думаешь, Чан? — раздался вопрос, и он почти вздрогнул, поднимая голову на Джисона. Он понял, что выражение у него все еще дикое и голодное, по тому, как заухмылялся Джисон. — О, а Чан у нас ничего не думает, Чан для этого слишком занят. Минхо привычным жестом двинул ему локтем. Джисон был Чану друг, но Минхо иногда понимал его лучше, и сейчас он быстро переключил разговор на другую тему. Хенджин сполз с его коленей и побрел в сторону туалета. Раздался шум слива, потом потока воды, бьющейся о стенки раковины. Когда Хенджин вернулся, волосы его были пересобраны в пучок, и несколько прядок мокро вились у лба и висков. Чан принялся всех выгонять, потому что телефон показывал почти два. Хенджин остался помочь убрать со стола. Чану казалось, что им нужно обговорить то, что между ними происходит, но он не мог подобрать нужных слов, и хоть и открывал рот, порываясь что-то сказать, в итоге захлопывал его, как рыба. Хенджин прервал молчание первым. Загрузив все тарелки в раковину, он, стоя спиной к Чану, спросил прямо: — Почему ты ничего не ответил на вопрос, встречаемся ли мы? Чан выдохнул и устало прислонился спиной к холодильнику, стоя буквально в двух шагах от Хенджина. Едва ли это был тот самый вопрос, на который он сам хотел бы от самого себя получить ответ. — Не знаю, — честно ответил он. — Мне показалось, что отрицание может показаться подозрительным, а еще что оно может оскорбить тебя. Согласиться я тоже не мог, потому что для согласия что-то должно было произойти. Почему не ответил ничего ты? — Не знаю, — ответил Хенджин и обернулся. Его глаза опять были темными и блестящими. Это заставило Чана сглотнуть. — Могу ли я тебя поцеловать? У него перехватило дыхание. В животе как будто что-то зазвенело. — Да, — прошептал Чан. — Да, ты можешь. И они с Хенджином сделали шаг навстречу друг другу.