забываемое

Иногда Люмин невыносима. Когда шутит тупые шутки про консерву и когда упрямится. Ох, золотое упрямство, раздражительность солнца. Слепит глаза своим ворчанием и упёртыми в бока кулаками. Люмин редко чувствует себя виноватой, когда Паймон на неё обижается. В ней столько пакости, столько сарказма, столько иронии. Бездновская девчонка с ангельским личиком. Паймон всегда ей всё прощает. Убей она её — тоже простит. Но вслух никогда не признается. В большинстве своём она идёт за Люмин бесцельно. Слушает её рассказы о брате и лазурном небе родного города. Внимает, роднится с её воспоминаниями, к ним привязывается. Вплетает в её волосы заколки, играясь с прядями, лежит на тёплых коленях, ворует футболки. Её путешествие — дорога вникуда. Главное, что рука об руку с Люми, рука в руке, когда всё совсем плохо. Ни шага вперёд без идиотских шуток в любую погоду. — Поженимся, если тебе надоест целоваться с каждым первым встречным? Смех из солнечных зайчиков и кусочков витражей. — Хочешь заставить меня дать обет безбрачия? — Будто бы ты когда-то захочешь остепениться, — Паймон фыркает. — Моя мечта это гарем прекрасных из мужчин и женщин, если ты забыла. — Я сочувствую твоему брату, ему точно было несладко. — Ох, не переоценивай его, — кокетничает, — он сам та ещё шлюшка. В глазах у неё озорство и сладость карамели. Воспоминания о легкомысленных поцелуях и горячих объятиях. Паймон смотрит с притворным осуждением. Они вместе будто бы вечность, так долго, что впору окольцовываться. Паймон будет её ворчливой женой, а она будет ей изменять и всегда возвращаться после интрижек в тёплую постель и дом с двумя кружками. Люмин зовёт её сестрёнкой, мамочкой, жёнушкой, когда Паймон — воплощение тепла и заботы — кормит её супом с ложечки, сушит волосы, пускает под одеяло и обнимает в любые ночи. Куда бы ни шли, они всегда вместе. За кем бы ни следовали, кого бы не встречали — Паймон всегда будет её первой путеводной звездой, Люмин всегда будет её первым светом. Их дружба на вкус, как морская соль. Влажные щёки, песок в кроссовках, листья в волосах. Люмин обнимает её ночью, утыкается носом в макушку. Привычка спать вместе под открытым небом давно стала традицией делить кровать и одеяло. — Спасибо. Паймон не любит лгать. Возможно, — она сама не уверена — потому что не умеет. Но ради неё всегда поступится этой нелюбовью. — Ты невыносима, Люми. — Угу, но ты всё равно меня любишь, — щека к щеке, тёплые руки на плечах. Она знает, что Паймон не может долго злиться. Ужасная. — Я состою в абъюзивных отношениях. Смеётся, прижимая к себе настойчивее, щекочет бока и живот. — И я, такая злая абъюзерша, никому тебя не отдам. — Не так давно ты хотела продать меня за несколько тысяч моры! — Продала бы и выкрала сразу. — Не подлизывайся, — Паймон сжимает тёплые запястья. Это, наверное, один из тех моментов, которые принадлежат лишь им. Когда Паймон окружена вниманием, объятиями, поцелуями в щёки и лоб. Когда притворяется злой немного дольше, чем злится. Ночи становятся холоднее. Паймон трёт шею. Фантомное удушье преследует её, пускай след пальцев уже растворился в белой коже. Втесался в прожилки так, что не вычесать. Золотое упрямство. Точно кровь от крови. Она не может долго злиться на Итера, потому что у него лицо Люмин. Люмин несчастной, озлобленной, холодной. Её ночной кошмар. Паймон сдаётся и обнимает в ответ, гладит по костяшкам. Пугает мысль, что однажды она может пожалеть о несделанном, о сказанном, о недосказанном. Не хочется думать о параллельной вселенной, в которой у неё судьба Дайнслейфа. Как назло. Ей снятся его зрачки-пики, тёмно-синее, почти чёрное пальто, шрам на правой стороне лица, прикрытый светлыми волосами. Дайн смотрит на неё тем самым взглядом. Мы похожи. — К сожалению. К сожалению. Сравнения зародились ещё в первую встречу, первую переглядку. Возможно, у неё есть интуиция. Или чуйка. Шестое чувство, третий глаз, детектор любви к близнецам-блондинам с медовыми глазами? Ох. У Дайна меч в животе. — Тебе нормально? — Вполне. Привык. Но Паймон шагает к нему по зеркальной плитке, хватается стёсанными ладонями за рукоять, — Не стоит. — Стоит, Дайн. Прекрати, не беси меня. прилагает усилие, тянет на себя. Кровь льётся по её рукам, его рубашке и брюкам, пачкает её белые кроссовки, его чёрные лакированные туфли. Паймон роняет чертовски тяжёлый клинок, закрывает ладонями дыру в животе. — Не стоило, — говорит Дайн, накрывая её мокрые липкие руки своими. — И ты бы дальше жил так? — Это был его меч, — и в голосе его столько тоски, — На моём месте ты бы тоже жила так. С лезвием в рёбрах, если оно будет принадлежать ей? Хм. — На то мы и встретились. Вытащишь из меня нож? Дайн поднимает уголки губ едва-едва. — Постарайся обойтись без ножа в животе. Обещаю не завидовать. Она смеётся. — Я ненавижу тебя, Дайнслейф. — Я знаю. Какой отвратительный сон.