забываемое

Паймон чувствует себя отвратительно уставшей. — Просыпайся, зефирка, — Солнечный свет назойливо лезет в лицо, Люмин довольно потягивается у окна. — Левее, загороди его, — бурчит она, кутаясь с головой. Люмин фыркает. Садится на кровать, приподнимая одеяло. Улыбается. — А если я принесу тебе завтрак в постель? — Твоя нежность в последние дни неиронично пугает. Кто ты и куда дела мою Люми? Паймон получает подушкой по лицу. — Верю. Это точно моя Люми. И на кухне становится шумно. Телевизор, чайник, микроволновка. Домашний шум, от которого просыпается аппетит. Паймон стирает уже почти обсохшую слюну с подбородка, сползает с кровати, оставляя после себя свёрнутое в ком одеяло. В ванной в банке из-под огурчиков стоят две щётки. Паймон смотрит на эту банку с минуту, ещё не до конца проснувшись. Их методы обустройства дома поражают. Квартира, конечно, съёмная, потому почти пустая, несмотря на их любовь ко сбору всякой херни. Обычно всякие сувенирчики и важные вещи они оставляют другим. Кому-то, у кого есть постоянное место жительства, например. Часть их одежды разбросана по домам друзей. И, если память ей не изменяет, Венти до сих пор таскает одну из рубашек Люмин. У него примерно похожий образ жизни, один прикид на все случаи, — и в пир и в мир — старая гитара за плечами. Бродяжка – он и есть бродяжка. Самое подходящее прозвище из ею придуманных. Паймон ест часть зубной пасты с клубничным вкусом. Ни в жизнь она не будет терпеть обжигающе-горькую жижу на своём языке. Одно единственное полосатое полотенце, которое прошло с ними мильён километров, всё ещё самое лучшее. Паймон шлёпает на кухню босыми ногами, тырит их общий с Люмин телефон, садится на стул с пятками. Заставка сдаёт её с потрохами. — Сделай заодно и мои дейлики, — Люмин отхлёбывает из её чашки с чаем, ставит ту на стол. — Скоро выходит Инадзума. — Я поражаюсь твоему упорству в выбивании каждого, блин, персонажа. — А я не понимаю, как ты можешь играть лишь за одну пачку! Паймон фыркает. — Ах, точно, спасибо, что напомнила. Мне нужна фулл-коронованная электро путешественница. — Тебя не напрягает каждый раз менять ей артефакты? — Люмин переворачивает блинчик. — Не-а. Я и оружку ей новую выбью, если будет нужно. — Кошмар, мейнерка гг в доме. — Хей, она самая классная! Сама играешь за путешественника! Она смеётся, поливая собравшуюся башню блинчиков сиропом. — Он для души! Паймон откладывает телефон и пугается, как в первый раз, когда слышит osmanthus wine tastes the same as i remember… от греха подальше переключается обратно на путешественницу. Блинчики у Люмин как обычно — чертовски вкусные. Телевизор вещает, что сегодня солнечно последний день в месяце. — Нельзя упустить такой день и не устроить свидание. — Абсолютно согласна с тобой. Паймон вплетает в её волосы голубые перья, поправляет цветочные заколки. Она безумно любит эту их рутину сборов, взаимопомощи и перекрёстного переодевания, когда Люмин стаскивает с неё футболку, потому что эта «сегодня моя». — Okay, honey. — Не бурчи, зефирка. Растянутые рукава толстовки скрывают тонкие запястья и череду браслетов. Они плели их с Кли, а потом научили Ци Ци и обменялись с ней парочкой. Фенечки из лент, мулине, бусин — всё равно что драгоценные. Паймон хранит их при себе, но чаще не носит, боясь порвать, потерять, запачкать. Люмин использует их как брелки, привязав к чехлу. Она встряхивает тюбик с блеском, размазывая прозрачным слоем по бледным губам. Паймон смотрит на сосредоточенное лицо напротив, довольно щурится, когда Люмин распределяет блёстки по её щекам. Они так и не научились рисовать стрелки. Люмин смеётся до слёз, стирая потёкшие каракули. Душится подарком Чжун Ли — дорогущим флаконом. Пахнет глазурными лилиями, сладко, но не приторно. — Ох нет, Люми, только не рюкзак. Когда мы берём его, то обязательно попадаем в напряжные штуки. — Я не могу без него! Вдруг мне захотят всадить нож в спину? — Ты невыносима. — Говорит мне человек, забивающий все карманы. — Это удобно! Люмин всё же оставляет на плечах свой злополучный рюкзак, залатанный несметное количество раз, изрисованный, исписанный, кое-где подпаленный, и с пушистым — ручной работы самых огненных ручек во всём Монде — Додоко. Проворачивает ключ с брелком-открывашкой (она обожает брелки, брелки – это её страсть, Люмин зовёт серьги брелками для ушей, брелки) три раза, подбрасывает их, ловит в кулак. Берёт её за руку. — Куда мы? — задаёт вопрос, будто не знает ответа. Прыгает по ступенькам, а не идёт, вверх-вниз, как попрыгунчик. — Как обычно, — Люмин шагает через ступеньку, поправляет белый чулок, — куда глаза глядят. — А потом в мак! — А потом в мак.