забываемое

Когда он возвращается в гостиную, Паймон уже спит со злыми слезами, сжатыми под ресницами. Альбедо видит, как влага в них поблёскивает под тусклым светом фонарей за окном, и — всю сжавшуюся в напряжённом сне, со свернутыми в кулаки ладонями — поднимает её с дивана даже слишком легко. Он не может похвастаться особой силой, но дойти до комнаты Кэйи и уложить её на кровать получается почти без усилий. Паймон хрупенькая и низкая, выглядит даже меньше, чем в их прошлую встречу. Люмин говорила, что она плохо спала в последние дни, тёмные залежи под глазами и усталый голос — лишнее доказательство. Альбедо поправляет одеяло и мягко касается её напряжённого плеча, как делает это, когда Кли снятся кошмары. Паймон нельзя назвать его подругой, но, наверное, хорошей знакомой — можно. Приятельницей, которая обожает его сестру и всегда рада с ней повозиться, за ней приглядеть, отвести в зоопарк и кафе. Кли любит Паймон. Рассказывает ему о том, как они вместе играют в онлайн-игры, как созваниваются, как присылают друг другу в мессенджерах картинки. Кли на каждый праздник получает подарок; сувениры по почте приходят на его имя, но всё содержимое чаще — «я подумала, что это могло бы ей понравиться». Она хорошо знает Кли, поэтому понимает, что ей нужно внимание. Во всех смыслах: присмотр, дозор, глаз да глаз, любовь, забота. Кли растёт непоседливым, но счастливым ребёнком, и все трудности стоят того, чтобы видеть её улыбку. Паймон любит Кли. Обещает ей, что не уедет в ближайшее время и ещё раз сводит её в кафе, когда Кэйя вернётся с работы. И это так походит на то, как Альбедо говорит ей, что Алиса обязательно успеет вернуться к её дню рождения, к Рождеству, к Пасхе, к Луди Гарпастум и фестивалю в школе. Одинаковое неверие в собственные слова. Капля надежды на мешок пыльной лжи в рассыпчатом состоянии, чтобы пускать в глаза. Альбедо смотрит и видит — Паймон пытается через Кли убедить и себя — Кэйя вернётся и они ещё раз сходят в кафе. Кли берёт с неё обещание на мизинчиках и крепко-крепко обнимает перед тем, как Альбедо забирает её, чтобы отвести в школу. Паймон машет ладонью и улыбается на прощание. — Пока-пока, Кли. Одаривает его благодарным взглядом, когда закрывает за ними входную дверь. Они знакомы почти два года и за этот промежуток его заинтересованность не иссякла. Паймон всё такая же — неразгаданная, полная постепенно открывающихся фактов, мутная, как покрытое пылью стекло. Альбедо не принимает за чистую монету всё, что она говорит, но верит тому, что она делает. Он уверен: Паймон ринется за Люмин в ад, если понадобится, умрёт за неё, если понадобится — убьёт; ради Кли потушит бенгальские огни голыми руками, ради Кэйи поступится гордостью. Её преданность спрятана в куче бессмысленной болтовни и громких возмущений, но если приглядеться, если заглянуть немного глубже и даже покопаться… можно найти множество невидимых граней. Паймон — человек бесконтекстный. Удивительно невзрачная для той, кто постоянно мельтешит перед глазами. Запоминается лишь в паре с Люмин, а без неё — белый шум. Тихая-тихая поступь, эфемерное присутствие. Иногда создаётся впечатление, что между её ступнями и полом всегда есть тонкая прослойка воздуха, не позволяющая шагам прозвучать. Её присутствие громкое, лишь когда она того хочет. Вся суть, всё её нутро — тишь. И лишь едва позвякивающее эхо. Пустота с двойным дном. Альбедо не насторожен, неизменно заинтересованный. Он убирает ладонь с её плеча, встаёт с края постели, осторожно закрывая дверь. Паймон — нечто куда более глубокое, чем кажется, но всё ещё та, кому он не желает ничего плохого — его хорошая знакомая.

***

Паймон просыпается с камнем на груди, тяжело дышит, вцепившись в простынь. Тревожный сон растворяется в её сознании, мельтешит отрывками, но целое содержимое забывается почти сразу. Спустя минуту после пробуждения она уже ничего не помнит, только прилипшая к влажному телу одежда ощущается чертовски тяжёлой и неприятной. Знакомый запах щекочет нос. Паймон сползает с кровати Кэйи, утыкаясь в локоть. У неё чертовски хорошее обоняние, и его запах она чувствует везде, но здесь — особенно. Даже перемешанный с её собственным, духами Люмин и ароматом леденцов, которые Кли всегда забывает в кармашках, его невозможно спутать ни с чьим другим. Альбедо не успевает пожелать ей доброго утра — Паймон тащит наволочки в ванну и там же сразу закрывается, включая воду. Выходит спустя час, красная, замотанная в полотенце, с необернутыми выжатыми волосами, потемневшими от влаги. Почти на себя не похожая. — Альбедо, я хочу чай с гренками, — по-хозяйски нагло бросает перед тем, как свернуть в гостиную. Она возвращается на кухню пятью минутами позже в футболке Люмин — он уверен, что видел эту футболку именно на Люмин — и каких-то потрепанных пижамных штанах. Забирается на стул с ногами и утыкается в свой чай, который он ей всё же приготовил. В такие моменты в ней не разглядеть взрослую, а если знать её чуть хуже, то можно даже не понять, что она таковой является. Легко спутать моложавость с незрелостью, если не вникать в человека. И Альбедо не обращает внимания на то, когда его — причесанного и выспавшегося — иногда отправляют в школу. Но Паймон подобное бесит, поджигая и без того взбалмошный характер, и она взрывается, как чихуахуа, распугивая писком голубей с кошками. Это забавно выглядит со стороны, иногда её за это даже стыдят и поругивают, но он может её понять. Бывает тяжело не дёрнуть глазом, когда после бессонной ночи в лаборатории, продавец в пятый раз за месяц не пробивает энергетики, требуя забытый паспорт, или когда учительница недовольно отправляет его на урок, стоит ему прийти забрать Кли из школы. Это лишь капля в море, но неприятный осадок присутствует. Альбедо остаётся спокоен в девяти случаях из десятка, но не может осудить её ребячливость вкупе со злобой, охватывающей из-за чужих слов. Он никогда не поддразнивал Паймон, поэтому праведным гневом его тоже не задело — зато достались почётное звание джентельмена и её личная благосклонность, совсем отличная от щелбанов для Кэйи. Кэйя, определённо, ей куда ближе, — их отношения сложные и внешне не самые тёплые, отчего дружбу в них разглядеть удаётся не сразу. Альбедо это знает, Альбедо это устраивает. Стремиться быть ближе к человеку, с которым вам обоим комфортно держаться на определённой благоприятной дистанции — понапрасну бить по воде. Достаточно энергозатратно и тяжело иметь подобные привязанности. Любые отношения — это работа, а он слишком увлечён исследованиями, чтобы работать сверхурочно. У него не вызывает трудностей проявлять уважение, потому что это догмы социального взаимодействия, которыми часто пренебрегают. Часто пренебрегают с Паймон, будто к ней магнитом притягивает странные высказывания и ситуации. В их первую встречу Люмин обмолвилась, что с ней редко обращаются так хорошо, предрекала, что она будет его обожать. Крепкой дружбы, однако, не случилось. По его наблюдениям, Паймон становится ближе всех к тем, кто — как бы иронично то ни было — может легко причинить ей боль. Разозлить, пренебречь, обмануть. Это скорее правило, чем исключение. Он никогда не спрашивал почему она так трепетно относится к Кэйе, хотя постоянно на него жалуется. Часто — при нём же, упрекая в бессовестности и шлепая по плечу. Паймон любит посплетничать мистеру Рагнвиндру под локоть, похныкивая на их с Люмин пьянство, из-за которого ей придётся тащить их домой и утром помогать им отойти от похмелья. В Монде они, если не снимают квартиру или комнату в гостинице на пару ночей, останавливаются именно у Кэйи — раньше Альбедо думал, что причина скорее в Люмин, но потом понял. Когда на улице Паймон гладила его по спине, сидя рядом на корточках, и тихо бурчала что-то нравоучительное; когда просила Дилюка подбросить их до квартиры Кэйи, обещая, что будет сидеть с ним и следить, чтобы он блевал в пакет; когда присылала Кэйе первому фотографии с Кли и обсуждала с ним, где лучше купить ей костюм на Хэллоуин, или когда её голос лился из динамика так, что он, смеясь и щурясь, убавлял громкость. Тогда незаданный вопрос растворился сам по себе. Это достаточно забавно — то, как сходятся люди, которых зачастую сложно представить вместе. Он с интересом отмечает детали проявления чужих чувств и эмоций, но не слишком углубляется. Это всё ещё не его дело. Альбедо себе так же никогда не задавал вопросов почему они с Кэйей близки. Это кажется само собой разумеющимся, ведь заботы о Кли легли на их плечи. Не совсем равномерно — иногда Алиса неожиданно появляется, полностью завладевая вниманием натосковавшейся дочери, и Джинн постоянно проводит воспитательные беседы, пытаясь успокоить её пылкую непоседливость, перебирает варианты секций и кружков, где Кли сможет безопасно проявлять свою активность. И на самом деле... множество людей помогает понемногу. Поэтому Кли считает, что у неё большая-большая семья, не чувствуя себя обделённой. И, наверное, больше всех в её безусловной любви и обращении «братик» нуждается Кэйя. Альбедо, отчасти, разделяет мнение Паймон — никогда нельзя сказать точно, что у него на уме, но в искренности его заботы о Кли он уверен. На Кэйю можно положиться, ему можно верить. В этом они с Паймон весьма схожи — какой бы ни была их корочка, что бы они под ней не прятали, у них есть принципы и люди, любовь к которым чище фильтрованной воды. Для Кэйи это Кли, для Паймон — Люмин. Она тот человек, который, держа за руку и поддерживая, направляет её в дороге. Паймон — навигатор, экскурсовод, справочник, брошюра и переводчик в одном лице. До того момента кажется наивной и глупой, пока вживую не увидишь, как она торгуется на базаре или в ответ разводит телефонного афериста. У неё вся личность строится на контрастах. Такой она человек. Весьма-весьма любопытный. Что ж, — Твои гренки. Альбедо ставит перед ней тёплую тарелку, от которой полупрозрачной дымкой вьётся пар. Улыбка поднимает уголки бледных губ и уставшее лицо становится чуть розовее. Радует, что ей можно легко поднять настроение. — Спасибо. Она ответила ему на кхаэнрийском диалекте. И даже не заметила. Альбедо смотрит в их отражение на дверце микроволновки, а потом, не оборачиваясь, задаёт вопрос легко, будто спрашивает о погоде: — Что ты знаешь о Кхаэнри’ах? И его голос не звучит таинственно, не слишком тихий, не слишком громкий. Он говорит, как обычно, как вчера и как позавчера, как год и час назад. — М? — Паймон поднимает глаза, откусывая горячий кусок и без труда его прожёвывая. — Это родной город Дайна. Нашего с Люмин недавнего… попутчика? Заброшенное место, больше не пригодное для жизни. — Оно самое, — Альбедо хмыкает. Колотит свой чрезмерно сладкий кофе. — Ты знаешь об интейватах? — Это цветы? — но в её тоне почти не проскальзывает вопроса. — Да. Красные, как розы. Но пахнут, как ирисы. — Разве они не похожи на сесилии? — Паймон задумчиво хмурится. — Мне всегда казалось, что они белые. И запах совсем другой, нет. Нет, точно не ирисы… Это её любимые цветы. — Чьи любимые цветы? — Что? Альбедо останавливает руку, прекращает биение ложки о керамику, заглядывает в тёмные глаза. Она смотрит так, будто сказанное совсем не было сказано. — Мы же про интейваты, верно? Редкие цветочки. И это ощущается, как глюк в системе. Быстро удалённый файл, случайно сброшенный не в тот диалог. — Паймон, сколько лет назад произошла трагедия в Кхаэнри’ах? — Пятьсот? — Сколько? — Пятнадцать или около того? Точных цифр не помню, но Дайн точно провёл там своё детство. Альбедо смотрит на своё отражение в кофе. Ощущение тревоги скручивает его живот. Солнце не греет, но чешет затылок. Весь разговор ощущается сюром с того момента, как он в порыве «а что если…» заговорил на кхаэнрийском. Нужно остановиться — говорит его нутро. — Вкусные гренки получились, кстати? Паймон улыбается, тепло прикрывая глаза, и греет ладошки о кружку. — Да, очень! Спасибо, ты очень вкусно готовишь, Альбедо.