Колесо забвения

═════════════════

Я опасаюсь, будет хуже, Чем могло бы быть. Мне говорят, что все, что нужно – Жить, жить, жить. А я пью из неизбежности, Из небытия И если выбирать, то нежность Лучше, чем яд. ═══════════

— Цзян-сюн, ты так тяжело вздыхаешь, что на меня самого тоска наваливается… Если хочешь высказаться, то я готов слушать. — Конечно, готов, после стольких-то бокалов виски, — Цзян Чэн косится на почти опустевшую бутылку Джека на тумбочке, которую Связной пару часов назад принёс из кабинета брата, апеллируя тем, что им не помешает отдохнуть, раз уж чересчур ответственную мелочь удалось сплавить домой пораньше. — Готов спорить на что угодно, — Не Хуайсан удобнее разваливается на их офисном диване, закидывая ноги на подлокотник и прислоняясь к напарнику плечом, — ты думаешь о своём красноглазом. У тебя от этого лицо становится такое… Сложное. — Может быть, оно становится таким, потому что мне и правда настолько сложно, что порой хочется удавиться? Как полагаешь? — с язвительным смешком переспрашивает Цзян Чэн, наливая себе добавки. — Полагаю, — произносится тоном заправского эксперта, — что тебе нужно перестать себя живьём хоронить и, может быть, попробовать начать с кем-то встречаться? По-нормальному, а не на одну ночь, чтобы расслабиться. В конце концов, для подобных целей у тебя был я… Помню, ты говорил про какого-то парнишку из бара, который звал на кофе… Скорее всего, не будь они пьяные вдрызг, Охотник отреагировал бы острее, но он в относительно благодушном настроении и лишь пихает Не Хуайсана в плечо, объясняя: — Нет у меня желания на свидания ходить, а к тебе я слишком хорошо отношусь, чтобы осознанно использовать. Ты заслуживаешь лучшего. Благо, оно вроде появилось… И почему ты решил, что я об этом не думал? Хотя толку с того, что думал..? — мысли немного путаются. — Сюаньюй, может, и милый, но всё равно ничего не выйдет. Я увяз в своём бездонном болоте накрепко… Время идёт, в жизни что-то происходит, я отвлекаюсь, порой и вовсе забывая об этих проблемах. Не могу же я думать о Вэй Ине постоянно — иначе бы крыша уже давно улетела. А когда вижу его вновь, будто и не было этого года… Хочу только, чтобы он оставался рядом и ничего больше… Но хуже всего, знаешь что? — Что? — Даже не то, что мы видимся так редко… А то, что нас как будто бы не двое, а целых четверо… — Вот сейчас не понял, Цзян-сюн… Поясни, будь добр. Не факт, что я смогу чем-то помочь, но вдруг полегче станет? — Не Хуайсан тянется через него к тумбочке и достаёт пачку сигарет, вынимая сразу две. — Пояснить? Ладно… — Цзян Чэн подкуривает от зажигалки вместе с ним. — Я попробую… Но запутаться очень легко, поверь. Вот смотри… Есть Вэй Ин, который помнит о прошлой жизни, но появляется только перед смертью, — он берёт оказавшуюся под рукой пачку и кладёт перед Не Хуайсаном на свободный участок дивана, постукивая по ней пальцем. — А так же есть его брат, которого на самом деле не существует, хотя роль он играет немалую, — над пачкой сигарет падает крышка от бутылки, символизирующая брата. — Еще есть Вэй Усянь, который с амнезией. Хороший и забавный малый на самом деле, хотя немного без тормозов… Я могу представить, что они с Вэй Ином составляют одного человека, но всё равно воспринимаю их по-разному, — слева от крышки устраивается зажигалка. — И ещё есть я, — под зажигалкой оказывается пепельница, замыкая импровизированный квадрат. — Какой наглядный макет, — прыскает Не Хуайсан. — Так вот, — Цзян Чэна тоже начинает разбирать смех от этой идиотской попытки выстроить ситуацию, но он продолжает: — Мне с самого начала запал в душу Вэй Ин: как магнитом тянет, ничего сделать не могу. Да ещё и снится такое, что похлеще любой порнухи… — Ух ты, правда? Ну хоть во сне тебя навещает! — Правда, — перед внутренним взором мелькают красочные картинки, но Цзян Чэну и по ночам хватает, поэтому он лишь отмахивается от них во избежании эксцессов. Хотя дело не всегда оборачивалось развратом, и в один из самых странных визитов Вэй Ин стоял напротив кровати Цзян Чэна, недовольно скрестив руки, и весьма эмоционально разглагольствовал: «Цзян Чэн, скажи, что моя голова была у тебя первой! Хотя… Ты суровый охотник, значит явно не первой и не последней… Сколько голов у тебя было до меня? Ну хотя бы скажи, что никаких других ты не целовал и целовать не посмеешь!» Цзян Чэн только фыркает, а затем, увлечённый своей затеей, вынимает ещё несколько сигарет, одну из них укладывая горизонтально между пачкой и пепельницей. — Вот, это мы… Не в снах суть. Суть в том, что Вэй Ин видит во мне своего брата, которого очень любит и, судя по всему, не только братской любовью, — Цзян Чэн столько раз об этом думал, что, когда проговаривает вслух, уже почти не чувствует острых коготков ревности, царапающих нутро. Ещё одна сигарета ложится сверху вниз между пачкой и бутылочной крышкой, прочерчивая связь Вэй Ина с братом. — Каждый раз, когда он на меня смотрит, неосознанно видит кого-то другого, и лично я ему даром не сдался. — Это очень грустно, Цзян-сюн… — вздыхает на плече Не Хуайсан. — Ты не заслуживаешь такого отношения. Ты потрясающий мужчина, это я тебе как ценитель говорю. — Спасибо на добром слове и, видимо, так считаешь не ты один, но и Вэй Усянь тоже, — от пепельницы к зажигалке вертикально пристраивается последняя сигарета. — Не могу утверждать точно, но есть подозрения, что я ему нравлюсь… Именно я, а не кто-то другой. Этого Цзян Чэн наверняка знать не может, но после их последней встречи и того, что Вэй Усянь нёс под действием афродизиака, как собственнически пытался присвоить Охотника себе, сложно сделать другой вывод. Не Хуайсану, конечно, об этом было неведомо, но он подозревал, что у Цзян Чэна в День Мёртвых что-то из ряда вон произошло. В конце концов, нелегко сохранять спокойствие после того, как тебя, считай, насильно трахнула собой нежить, а потом ты целовал отрезанную голову того, в кого без памяти влюблён… — Что видишь? — Похоже на неполный квадрат, — разглядывая вольную инсталляцию, сообщает Не Хуайсан. — Если бы несуществующий брат любил Вэй Усяня, то контур бы замкнулся, — хмыкает он. — На то его и не существует… Ты понимаешь? Нет контакта. Усяню нужен я, мне нужен Вэй Ин, а Вэй Ину — брат, которым я хоть убей не являюсь! Никто из нас не пересекается в ответном влечении друг к другу. Напарник берет и кладет еще одну сигарету между зажигалкой и пепельницей, вплотную к первой. — Ты ведь сказал, что он тоже хороший? Вэй Усянь? Может, с ним попробуешь? Вдруг тебя немного попустит? У вас хотя бы есть целая ночь, и это дольше, чем предсмертные мгновения. А я уж тебя как-нибудь прикрою… «Мы даже в предсмертные мгновения как-то успели заставить друг друга кончить…» — думает Цзян Чэн, но говорит другое: — Не пойдёт, — сигарета улетает на пол от щелчка пальцев. — Не хочу его обманывать, и, когда начинаю думать о чём-то подобном, будто Вэй Ина предаю. А я не хочу его предавать, пусть и могу видеть всего пару десятков минут в году. Ничего не говори, я сам знаю, насколько бредово это звучит… — он устало трёт лицо ладонями. — Цзян-сюн, ты прав, всё очень сложно… Вляпался ты, конечно, конкретно. Не забывай, что время идёт и ты не молодеешь. Сколько это ещё сможет продолжаться? — Чёрт его знает, — Цзян Чэн залпом допивает виски. — Но тебе разве не обидно, что ты нужен Вэй Ину только из-за памяти о брате? — Конечно, блять, мне обидно! — он на секунду упускает контроль и стакан летит на пол, разбиваясь вдребезги. Не Хуайсан рядом вздрагивает. — Но я ничего не могу с собой поделать! Когда вижу его, словно разум теряю! Хочу, чтобы он был только со мной, а уж кто там ему во мне мерещится, становится плевать! — Эй, ну тихо-тихо, — напарник успокаивающе гладит его по руке, вполне привыкший к таким вспышкам. — Ничего… Тебе тяжело, я знаю. Это правда практически неразрешимая ситуация, и никто не хочет обманываться. Но если он тебе так нужен… Будь рядом эти несчастные пару десятков минут в году, а остальное время постарайся уделять своей жизни. Вдруг у тебя с кем-нибудь получится, кто знает? Хотя лучшим выходом из всего этого, было бы объединить четыре личности в две… — Не Хуайсан кидает крышку в пепельницу, сует зажигалку в пачку, и сдвигает разложенные между ними сигареты. — Тогда все линии станут одной. — Это из разряда невозможного, ты же знаешь. — Всё, что с тобой происходит, можно отнести к разряду невозможного, Цзян-сюн. Цзян Чэн смотрит на соединивший предметы мост, а затем достаёт новый стакан и наливает им ещё Джека.

• ══── ⫷⫸ ──══ •

Вэй Усянь уже битый час расхаживает из стороны в сторону по своему тёмному переулку, который под стать его мыслям сейчас кажется ещё мрачнее. — Ладно, чёрт с тобой! Не придёшь так не придёшь! — раздражённо выкрикивает он в пустоту и порывисто шагает в направлении улицы. Ну что он в самом деле как привязанный?! И без Охотника отлично проведёт время! Можно подумать, на том свет клином сошёлся! Хотелось же Вэй Усяню гулять всю ночь, наслаждаясь исключительно свободой? Хотелось! Так вот он — прекрасный шанс! Но вся загвоздка в том, что, выйдя из портала, Призрак первым делом собирался… Вообще-то извиниться. Не сказать, что он сильно жалел о содеянном, но поступок всё же был не слишком здравым… Вэй Усянь даже по лицу Цзян Чэну зарядить умудрился! И наговорил столько всего… Будто какая-то жена ревнивая! А женой Вэй Усянь Цзян Чэну не был. Даже парнем не был… Хотя ему, может быть, и хотелось… Сейчас почему-то особенно жаль, что у Призрака нет возможности задержаться в этом мире дольше, чем до рассвета. Тогда бы он остался рядом с Цзян Чэном и, кто знает, вдруг бы у них сложилось? Вдруг Цзян Чэну всё же не только девушки нравятся? Ведь правда в том, что Вэй Усяню он, кажется, небезразличен… «Да, как же быстро ты забыл, что он дважды убил тебя с особой жестокостью и продолжает делать это раз за разом!» — возмущается своенравный внутренний голос. «Зато всё остальное время с ним спокойно и одновременно захватывающе, — возражает часть Вэй Усяня, отвечающая за влюблённость. — Он как перечная водка среди кучи сладких коктейлей, к которой меня тянет больше всего.» И именно поэтому произошедшее в доме ведьмы с определённой стороны ему очень понравилось. Тело желало принадлежать Охотнику настолько сильно, что можно было кони двинуть. И Вэй Усянь знал, что особо яро его переклинило именно из-за собственного, тогда ещё не слишком осознанного влечения. Но он бы всё-таки предпочёл, чтобы секс у них случился по обоюдному согласию… Пока Вэй Усянь идёт по одной из оживлённых ночных улиц и думает о том, какие ощущения могли бы подарить ответные объятия Цзян Чэна, он чуть ли не рычит от негодования. Интересно, в прошлых жизнях — как бы они не протекали — у него были отношения с мужчинами? Хотя какая уже разница?! После того, что Вэй Усянь устроил, Охотник явно не горит желанием встретиться вновь. И теперь не то чтобы извиниться — даже увидеться не получится! Но Вэй Усянь был бы не собой, если бы позволил себе впасть в хандру. Поэтому он делает единственное, на что способен и что может подарить ему эта ночь, — идёт развлекаться. Он, расспрашивая прохожих, находит путь до центральной ярмарки, где гулял когда-то с Цзян Чэном. Смеясь, натыкается на знакомого ловкача-колдуна и под предупредительный взгляд сразу получает от него приличное количество денег, лишь бы не портил репутацию. Вэй Усянь нарезает по ярмарке несколько кругов, прежде чем ему удаётся полностью окунуться в атмосферу веселья. Он даже пробует стрелять из пневматической винтовки, но результата особо не добивается, и думает о том, что мог бы когда-нибудь попросить Цзян Чэна научить его стрелять. Только вот просить-то некого! Злясь, что опять вспомнил того, кого не следует, Вэй Усянь решает прогуляться по улицам, а там случайно знакомится с компанией парней, которые забирают его в один из неприметных клубов подальше от центра. Клуб оказывается не совсем традиционным, но Вэй Усянь всё равно чувствует себя полностью в своей тарелке и, не испытывая никакого стеснения, отрывается по полной. Пьёт как проклятый, коим он и является, надеясь, что организм взбунтуется не слишком быстро. Берёт у кого-то вишнёвые сигареты, и те почему-то кажутся ему очень знакомыми. Скачет на танцполе под сотрясающий колонки драйв, а в какой-то момент оказывается на барной стойке у шеста в распахнутом ханьфу, слыша восторженные крики и аплодисменты. Совсем до крайностей он старается не доходить, но потом внезапно обнаруживает себя в объятиях какого-то парня в костюме копа, с которым целуется посреди танцпола. И вроде бы Вэй Усяню совсем не плохо и очень даже приятно, но его мысли неожиданно сворачивают к желанию посмотреть фейерверки. Он обнимает парня за шею, с улыбкой извиняется и просит помочь вызвать такси. Неизвестно каким чудом ему удаётся вспомнить примерный маршрут к месту, где они с Охотником были до этого, но водитель доезжает, куда нужно, и Вэй Усянь, запасливо прихвативший из бара бутылку перечной водки, идёт к пологому холму с отличным видом.

• ══── ⫷⫸ ──══ •

Никто и ничто, даже сам Цзян Чэн не знает, что именно заставляет его вместо того, чтобы поехать домой и привести себя в порядок, свернуть не в сторону города, а двинуть дальше по трассе. Наверное, по большей части виной этому случайно найденная на болотах довольно редкая диковинка, взглянув на которую, не вспомнить о Вэй Ине не представлялось возможным. Изначально глупо было полагать, что его сейчас вообще где-то можно найти: Призрак научился приглушать свою аномально активную ауру и мог значиться любой точкой на радаре. Но стоило Цзян Чэну просмотреть по карте Не Хуайсана пригородные области, как пропажа нашлась сама собой. Вряд ли ещё какая-то тёмная тварь может по совпадению оказаться в таком месте. Когда Цзян Чэн ставит машину на сигналку, над городом начинают бить первые фейерверки. Он выходит к знакомому холму и ожидаемо видит сидящего на траве Призрака, хлещущего перцовку прямо из горла́ под глухие удары салюта. Охотник шагает ближе. — Тебя ничему жизнь не учит? А если опять будет тошнить? — Цзян Чэн?! — Вэй Усянь оборачивается. В его глазах мелькает неприкрытая радость, но она тут же сменяется настороженностью. — Ты пришёл, чтобы убить меня самым мучительным способом, как и обещал? — Нет вообще-то, — Цзян Чэн усаживается рядом на траву. — Я пришёл, чтобы кое-что тебе отдать, а потом уже убить. Ты же знаешь: я не изменяю правилам. — Знаю-знаю… — недовольно вздыхает Вэй Усянь. — Но можно я сначала тебе кое-что скажу? — Ну скажи. — Давай в следующий раз сходим на свидание? Нет, Цзян Чэн, конечно, подозревал, но такого прямого предложения точно не ожидал, поэтому он лишь медленно поворачивается к Призраку, округляя глаза. — Ой, нет, подожди! — тот спохватившись прикрывает рот рукой. — Я не это хотел сказать! То есть это, но не сразу… Сначала, я хотел попросить тебя не держать на меня зла, — на лице Вэй Усяня появляется жалобное выражение. — Ты сейчас, конечно, не выглядишь злым: как-никак год прошёл, успел остыть… Но я хоть и не особо себя контролировал — в любом случае поступил, гхм… Непорядочно. И может, у тебя вообще девушка есть, а я с тобой так… — речь становится всё более сбивчивой. — В общем, я тут сообразил, что ты мне вроде как симпатичен, поэтому и ляпнул про свидание… — Прости, боюсь не получится, — как можно мягче старается произнести Цзян Чэн, но выходит всё равно отстранённо. А ещё Цзян Чэну кажется, что от абсурдности ситуации у него вот-вот голова на две половинки расколется. Он отказывает тому, кому реально нравится, чтобы променять на того, кто грезит своим братом? И это всё один человек, к слову… Ну не идиот ли? Завалил бы сейчас Усяня прямо на траву, и тот опять бы свои фокусы со смазкой демонстрировал… — У тебя всё-таки кто-то есть? — Что-то вроде того. — Тогда прости, Цзян Чэн, мне не стоило… — Я тебе кое-что принёс, — прерывает Цзян Чэн, желая отвлечь его от не самого удачного разговора. Он скидывает с плеч рюкзак и дёргает молнию. — Кстати, а почему ты такой грязный? — бесцеремонно интересуется Вэй Усянь, только замечая непрезентабельный вид Охотника, у которого штаны по колено заляпаны болотной грязью, да и сам он тоже не то чтобы очень чистый. — Потому что гнездо гулей вылупилось прямо посреди окраинных болот. Всю ночь тину разгребали и отлавливали несколькими отрядами… — Ты… Ты поэтому не пришёл? — Вэй Усянь немного растерян. — Ну да. Я же не могу в каждый День Мёртвых бросать всё из-за тебя — у меня вообще-то обязанности есть. — А я думал, потому что ты обиделся… — Обиделся — не то слово, скорее, я был очень возмущён. Но что с тобой, безголовым, сделаешь? — Цзян Чэн фыркает про себя от двоякости этой фразы. — Ты мне, в конце концов, перед своим психозом жизнь спас… — Ну неужели я тебе совсем не нравлюсь? — под тычок в плечо уязвлёно перебивает Вэй Усянь, которому, очевидно, сложно так быстро принять поражение. — Прямо вот ни капельки? Чем я плох? — Ничем. Ты не можешь не нравиться, но дело в другом. Цзян Чэн примирительно проводит костяшками пальцев по чужой щеке, а обиженный Вэй Усянь быстро и немного зло целует его в губы, сразу отворачиваясь и бурча: — Ладно, чёрт с тобой. Охотник какое-то время сидит с ошарашенным лицом, а затем наконец вынимает из рюкзака то, что собирался, и зовёт: — Эй, посмотри-ка сюда. Никаких воспоминаний не навевает? Я нашёл его на болотах. Он никогда не вянет — даже без стебля остаётся живым — и может прорасти потом где угодно. Ладони Вэй Усяня, который так и сидит отвернувшись, касаются нежные лепестки. — Ух ты, Цзян Чэн… — разумеется, не полюбопытствовать он не может и тут же бережно обхватывает красновато-розовый лотос пальцами. — Я и не думал, что они такими большими бывают, — цветок закрывает обе его ладони, свешиваясь лепестками по краям. — И правда, по-настоящему живой, — слышится заворожённый шёпот. — Ты говорил про лотосы, вот я и подумал: вдруг в руки возьмёшь и что вспомнишь. Мышечная память иногда знает больше нас. «Вдруг что вспомнишь — и в тебе проснётся Вэй Ин,» — не забывает малодушно напомнить подсознание. — Шицзе бы он понравился… — Что? Сестра? Он вспомнил сестру? Что-то подобное Вэй Усянь вряд ли сказал бы просто так. — Черт, Цзян Чэн, голова болит… — лотос падает ему на колени и он, хватаясь за виски, сгибается пополам. — Твою мать… Плохая была идея, да? Сильно болит? — Цзян Чэн придерживает его за плечи. — Так сильно, что орать и сдохнуть хочется… Где твой ошейник, когда он так нужен? Давай, сделай уже что-нибудь..! Всё равно рассвет близко! Охотник несколько секунд колеблется, но, видя, как Вэй Усянь зажмуривается и закусывает губу настолько сильно, что кровь стекает по подбородку, выхватывает серебряный кинжал из сапога и всаживает тому в грудь. — Да, так полегче, спасибо… — раздаётся тихий хрип, и он обмякает в руках Цзян Чэна. А через пару мгновений тот слышит: — Как-то совсем нехорошо вышло, А-Чэн… Но вроде отпустило. — Я сильно сглупил, да? Воспоминания могут убить тебя… Его..? — Под любой процесс в организме тело подстроится, если тот будет вызван естественным путём. А сейчас это получилось скорее как вторжение, к которому его разум не был готов. Наверное, он просто должен вспомнить сам, без всяких катализаторов, — предполагает Вэй Ин, устраивая голову у Цзян Чэна на плече и стирая с подбородка кровь. — Что для этого сделать — я не знаю, но лотос просто волшебный, А-Чэн, — он поднимает упавший цветок и гладит лепестки. — Правда, мне немного жаль, что ты отказал ему… Так странно, я вроде бы говорю о себе, но и не о себе. — Я отказал, потому что он — не ты, — меланхолично отзывается Цзян Чэн, не видя смысла скрывать очевидное. Вэй Ин молчит несколько долгих секунд, а затем надломлено спрашивает: — Не потому что у тебя кто-то есть..? — Я имел в виду тебя, идиот. — Цзян Чэн, я же не дурак… — с долей обречённости вздыхает Вэй Ин. — Я понимаю, что в нашей ситуации конкретно мне рассчитывать особенно не на что. Проходят годы, за которые в твоей жизни происходит множество разных событий. И уж точно у тебя может быть столько партнёров, сколько ты захочешь. За это время ты можешь жениться, завести ребенка… И наверное, я бы даже смог порадоваться, найди ты себе кого-нибудь по душе или хотя бы пойди на встречу моей другой сущности, — он задумчиво смотрит на вспыхивающие фейерверки. — Знаю, для тебя мы разные… Но он — это я. Немного моложе или, как бы сказать… Просто без жизненного опыта. Мы один человек, и, если нас соединить, ему вспомнится всё, что знаю я. Но он не станет другим, как и я никуда не исчезну. К слову, я вовсе не удивлён, что он в тебя влюбился… — А ты… Ты в меня влюбился? Боже, кошмар какой-то… Цзян Чэн последний раз настолько по-идиотски мямлил, разве что когда в средней школе был..! — Кажется да, но мне странно об этом думать, потому что ты мой брат. Ну вот, приехали… — Я не твой брат, — звучит жёсткое. — Ну как же тебе объяснить? — впадает в замешательство Вэй Ин, бросая на него потерянный взгляд. — Для меня вы неразделимы. Вы как одна личность. Ты выглядишь так же, ведёшь себя так же, говоришь так же… Я просто не могу воспринимать тебя как кого-то другого… — Я понял, — в невесёлом прозрении сообщает Цзян Чэн. — Что ты понял? — Скажи, в прошлой жизни ты был влюблён в своего брата? — Не знаю… — нахохливается Вэй Ин. — Возможно… Между нами ничего такого не случалось, и как-то не до того было… — Тогда я скажу тебе одну простую вещь, — с немного мазохистской основательностью начинает пояснять Цзян Чэн: — Ты был влюблён в брата, но не смог реализовать свою любовь. И ты до сих пор его любишь, потому что ради мимолётной встречи готов пятый год подряд приходить и умирать. Не уверен, что братская любовь или чувство вины могли бы вынудить тебя пойти на такое. Но у вас случилась размолвка и, окажись я им, он бы тебе не слишком обрадовался, как ты и говорил… Именно поэтому тебе нравится быть рядом со мной. И поэтому ты захотел того, что было в доме ведьмы… Потому что я для тебя — он, который не отталкивает. Который не считает тебя плохим братом, предателем, чудовищем или кем-то ещё. Вот и все переменные… — А-Чэн… — Вэй Ин хмурится и берёт его за руку. — Вероятно… Вероятно, ты прав. Но у меня ведь больше ничего нет. Моего А-Чэна давно нет. Я не могу исправить того, что случилось в прошлом, как бы ни хотел. Тысячелетия прошли, до сих пор не верится… Я не могу сделать так, чтобы он появился из ниоткуда и простил меня. Или чтобы мы начали всё с чистого листа. У меня сейчас есть только ты, Цзян Чэн… Я прихожу к тебе и никому больше. Сижу бок о бок с тобой и ни с кем больше. Поцеловать хочу только тебя и никого больше. — Тогда целуй, эгоист, чего сидишь? Цзян Чэну уже просто не хватает моральных сил на все эти разговоры, от которых мозг сломаться может. Цзян Чэну нужно хоть немного расслабиться после тяжёлой рабочей ночи. Получить хотя бы небольшое вознаграждение за год бестолкового и бесцельного ожидания. Поэтому он сам притягивает Вэй Ина ближе и впивается в его губы, желая почувствовать их вкус по-настоящему, а не мимолетным ощущением, которое почти стёрлось из памяти. И в оставшиеся минуты Цзян Чэн способен только наслаждаться долгим глубоким поцелуем. Упиваться тем, как переплетаются их языки: то порывисто и жадно, то с осторожной нежностью, от которой сердце заходится. Запоминать всё, что может: прикосновения рук, обвивающих шею, ласку пальцев, зарывающихся в волосы, жар горячего дыхания на щеке… Вэй Ин не отпускает до последнего, словно от этого зависит его жизнь, и когда засыпает в объятиях Цзян Чэна, их губы так и не размыкаются. А когда всё заканчивается, Цзян Чэн не может прийти в себя ещё минут десять, выкуривая несколько сигарет подряд. Но, затушив последнюю, он всё же замечает — помимо всего прочего окружающего безумия — ещё одну странность: вечно цветущего лотоса с болот нигде нет.