Quos Deus perdere vult dementat prius

Чимин потерял счёт времени, ему это неважно. Он сидит уже который день у кровати того, кому своё сердце навеки отдал, кому готов простить всё и вся, но смерть — никогда. Дни проходят один за другим, а Чимин с места не двигается. На мёртвой точке сидит и не устаёт говорить, не устаёт держать руку и улыбаться сквозь ручьи слёз. Он не различает тех, кто ему что-то говорит, возможно, он даже обидел Тэхёна своей резкостью, заставил переживать Бека из-за своего состояния, но он всё равно не уйдёт отсюда, он продолжит сидеть и смотреть на мертвецки бледное лицо и продолжать давать ему призрачные надежды на выздоровление. Лекари так и сказали, что шансов очень мало, потому что стрела, которая попала в Чонгука, была отравлена, а они пока не могут найти противоядие, потому что нужно быть уверенным, какой именно яд использовали, а то может случиться неисправимое. Чимин с пола не встаёт, только голову кладёт на кровать и смотрит, как медленно поднимается грудь Чонгука, смотрит, как жизнь всё ещё есть в нём, что есть ещё нити, которые их соединяют. Он, наверное, единственный, кто верит в лучшее и запрещает даже думать о том, что может случиться катастрофа. Чимина перестали трогать почти сразу, когда поняли, что под страхом смертной казни он не отойдёт от Чонгука, Бек было пытался ему сказать, что в его положении нельзя так нервничать, нужно и питаться хорошо, и пытаться держать себя в руках, но Чимин наплевал на все слова, питается через раз, а иногда и вообще забывает, что надо есть. Постоянно разговаривает с ним, просит его подняться, рассказывает истории из своей прошлой жизни, клянётся, что убьёт того, когда он очнётся. Близкие боялись за его рассудок, но любые слова Чимин либо не слышал, либо грубо отзывался. Тэхён старается надолго не оставлять друга, постоянно где-то рядом, чтобы в случае чего помочь. Хосока он почти не видит, потому что он пытается спасти ситуацию, которая плачевная для империи, ходит много слухов, которые пока надо держать в узде, поэтому люди Хосока в каждом уголке столицы, чтобы искоренить слухи и не дать просочиться дальше. Но они только набирают обороты, этот процесс всё сложнее и сложнее сдерживать, однако альфа выжимает из себя все соки, чтобы шаткая система устояла. Он призрачно, но верит, что друг встанет, что ещё покарает тех, кто не верил в его исцеление и всё будет как прежде. Но с каждым новым днём, когда Чонгук не приходит в себя, надежды всё меньше. Не даёт пасть духом окончательно только Тэхён, который заряжает своей еле уловимой улыбкой и коротким поцелуем. Если бы не он, то Хосок точно бы опустил руки и бросил бороться. Сейчас его основная задача — сдерживать. А дальше надежда, что Чонгук устанет лежать. Новость повергла каждого в шок. Казалось, что сокрушить Чонгука невозможно, что тот даже после смерти придёт за каждым, но это оказалось далеко не так, поэтому враги ликуют, празднуют свою победу и уже делят куски «Империи Смерти», пока один маленький омега пытается своими словами вернуть в мир того, чьё сердце с каждым днём бьётся всё медленнее. Чимин плохо спит, у него проблемы с питанием, но тем не менее он каждодневно рассказывает ему весёлые истории, сам смеётся и не забывает поцеловать, прежде чем выйти на балкон и немного освежиться, потому что атмосфера душит. Даже омеги дворца, когда видят Чимина, стараются молча проходить мимо или вообще на него не смотреть, потому что он походит на смерть, и они боятся, что он придёт за ними. Даже Гём, который так и не успел договорить в прошлый раз, старается меньше попадаться на глаза. Сегодня Чимин также стоит на балконе, где холод пробирает его до мозга костей, а он даже не чувствует того, как замёрз. Ему кажется, что он уже ничего не чувствует. Но ему надо заботиться не только о себе. О своей беременности Чимин узнал вообще от Бека, который регулярно за ним следил и в один из дней заявился к нему и сообщил, что он съел все запасы еды и теперь съест ещё больше, потому что кто-то носит «ребёнка моего мальчика». Чимин, который спокойно собирался поужинать вместе с Чонгуком, но который в очередной раз не пришёл, потому что занят, хотел наорать на Бека, что достаёт его каким-то бредом, но потом омега объяснил, что сначала увидел признаки беременности, а потом и решил проверить. По мере того, как Бек начал рассказ, уши и щёки Чимина красным пламенем запылали, а сам он от откровений Бека готов был провалиться сквозь землю. После этого случая прошло дня три, поэтому, как только Чонгук бы приехал, Чимин сказал бы ему, хоть и очень переживал, потому что альфа вообще не планировал сейчас детей и ему нужно было наладить ситуацию в империи. Но тогда Чимин надеялся, что может ребёнок хоть заставит Чонгука на миг остаться с ним, а то пропадать тот часто стал. Но долгожданный день так и не наступил, вернее день наступил, но он не нёс в себе ничего радостного, не было ни нежных поцелуев, ни шутливых ругательств. Чимин помнит только свои слёзы и красное пятно, которое просочилось через рубашку Чонгука. Он смотрит на взошедшее солнце, на птиц, которые шумят и летят к морю, слышит говор людей, доносящийся с улиц, но всё это тонет, стоит ему обернуться и посмотреть на него. Он никогда ему не отвечает, только слушает, а Чимину так хочется, чтобы он рассердился, сказал, что Чимин себя губит, что немедленно прикажет его наказать, только бы он встал. На плечи Чимина ложится тёплый плед. Омега сильнее в него кутается и не отрывается от созерцания прекрасной зимней погоды, которая вовсе не дарит радости ввиду душевной болезни и боли, разрывающей грудь и крошащей его жизнь на кусочки угля. Чимин даже головы не поворачивает, чтобы понять, что это Хосок. Альфа старается приходить постоянно, но быстро придя, он так же быстро и уходит, обмолвившись лишь парочкой фраз. — Тебе надо лучше за собой смотреть, Чимин, сейчас погода холодная, — как мило, что о нём заботятся, а он не может даже им спасибо сказать, потому что приучил себя разговаривать только с ним, только ему он готов отвечать и без умолку говорить. Он кивает Хосоку, надеясь, что тот уйдёт и оставит его в покое, но альфа уходить не собирается. — Я старательно пытаюсь найти заказчика покушения, но даже малейшей зацепки ни я, ни мои люди найти не могут, что бесит меня ещё сильнее, — Хосок смотрит через большие окна на Чонгука, который, кажется, даже в таком состоянии его осуждает. Он отворачивается от друга и обращается к Чимину, который, поджав губы и сильнее закутав себя в плед, смотрит на вставшее солнце. — Я знаю, ты найдёшь того, кто это сделал, даже из-под земли достанешь, — Хосок хотел бы верить его словам. Альфа тяжело выдыхает и подходит к Чимину, заглядывая в его помутневший, стеклянный от пережитого взгляд. — Мне не нужна ваша жалость, просто оставьте меня с ним, не докучайте и, возможно, я отвечу добром, — Чимин, даже не взглянув на Хосока, собирается уйти, как вдруг замирает, держа в руке ручку от двери балкона. Он, не повернув головы, начинает быстро говорить: — Хосок, просто выслушай и не задавай вопросов, пожалуйста, — он поворачивается к нему лицом, а альфа напрягается, но внимательно слушает. — Спустя несколько недель прибывая в этом дворце, я снова поссорился с Чонгуком и куда-то забрёл, — Чимин начинает вспоминать почти ускользнувшие воспоминания, но которые так и не давали ему покоя по сей день. — Это оказался заброшенный сад, а ещё стена, которая вела во дворец. Ты в тот день ещё руку мне обработал. Короче, — омега выдыхает, потому что он слишком много говорит за эти пару минут. — Я слышал непонятный разговор двух альф, которые, как я понял, хотели сместить Чонгука и убить. Кто это — не знаю, — сразу отвечает на скорый вопрос Хосока Чимин и продолжает уже медленнее, желая быстрее с этим покончить. — Но я думаю, что это кто-то из вашего окружения, типа высших лиц, не знаю, — Чимин обречённо выдыхает, но Хосок, подойдя ближе, кладёт руки на его плечи и тихо, чтобы Чонгук не услышал, говорит: — Ты потом мне расскажешь, почему это не рассказал раньше, а сейчас просто ответь: ты сможешь в случае чего определить этих людей по голосу? — Чимин пару секунд думает, вспоминает обрывами и в итоге кивает. Хосок кивает в ответ и просит больше отдыхать и лучше всего пойти к себе, чтобы наконец-то нормально поспать. — Я засну в том случае, если Чонгук будет охранять мой сон, — и омега садится на своё излюбленное место, на полу, где только одна подушка спасает его от твёрдого и холодного, как казалось другим, пола. Хосок отрицательно качает головой, но спорить с омегой не начинает. Это бесполезно, потому что его переубедить может тот, кто просыпаться и бороться не собирается. Но Хосок ошибается, потому что только Чонгуку известно, какую борьбу он ведёт внутри себя. Он хочет открыть глаза, но видит лишь мрак, пытается дотянуться до света, вот уже его рука касается долгожданного света, как он снова падает, оказывается утянутым потоком, затягивающим на дно. И свет снова пропадает, и снова воцаряется мрак, через который еле уловимо чье-то пение, чьи-то тёплые касания, которые Чонгук приписывает ему, потому что только из-за него он сейчас и борется. Но у всего есть предел. Но у Чонгука он закончится тогда, когда он перестанет чувствовать его рядом.

***

Хосок, выслушав внезапное заявление от Чимина, прибывает в раздумьях и мысленно перебирает в голове возможный список. Возможных вариантов не так много, хотя бы потому что нет ничего конкретного. Здесь каждого можно назвать врагом Чонгука и каждый будет не причастен к покушению. Хосок заходит к себе в кабинет, снимает левую перчатку, с недавнего времени он перестал носить одну из них, так как раны чудесным образом стали стягиваться и становиться не такими заметными, и садится за стол, смотря на предмет, который как раз и поразил Чонгука. Обычная стрела, которую может каждый либо купить, либо сделать, ничего примечательного в ней нет, нет ни вензелей, ни опознавательных знаков. Альфа тянется за флаконом с красной жидкостью. Даже яд ни чем непримечателен, но тем не менее никто не может найти от него противоядие. Хосок просто не встречал подобных, он перерыл свои книги, записи, но не нашёл. В дверь стучат, а Хосок продолжает смотреть на переливающуюся из стороны в сторону жидкость, приложив палец к губам и напряжённо думая. В проёме показывается макушка Тэхёна, который пришёл с какими-то записями. Альфа реагирует на постепенно проникающий запах омеги и прикрывает глаза. Он чертовски устал за это время и почти не видел своё драгоценное сокровище, по которому он очень скучает. Он откладывает флакон и просит Тэхёна подойти. Омега аккуратно кладёт свои записи, а потом ловко седлает бёдра Хосока, сильнее прижимаясь и сжимая в своих тисках. Он тоже скучал. — Что ты мне принёс? — Хосок целует его в висок, но получается больше по глазу, поэтому Тэхён жмурится. Он немного привстаёт, чтобы достать принесённые бумаги. Его глаза мгновенно загораются и он начинает ёрзать на месте. — Давай ты смирно посидишь, а то я не железный же, малыш, — Тэхён от очередного откровения краснеет и возмущенно смотрит на Хосока, который сбивает его настрой. — Помнишь, я приносил тебе мазь от шрамов? — Хосок кивает. — Так вот, я немного для него взял яда и хотел спр… — Ты думал, прежде чем это сделать? — Хосок не кричит, но в голосе явно слышны нотки бешенства. Тэхён прикрывает его рот своей рукой и просит пока что молчать. — Так вот, я отнёс его этому человеку, он определил его состав и сказал, что обычно такие яды делают на заказ, а у нас в империи только несколько мест по изготовке яда, а такой яд, который он назвал «венец смерти», делает только в одном месте, и он, — Тэхён снова прогибается и тянется за листком. — И он объяснил мне, куда идти и кого спрашивать, — Тэхён заканчивает свой монолог и не понимает на лице Хосока удивления. — То есть ты, на свой страх и риск, вышел из дворца в такое неспокойное время, украл у меня из кабинета яд, пошёл к своему старику и нашёл всё то, что я пытаюсь найти уже который день? — Я молодец, да? — Тэхён укладывает бумаги в ровную стопочку и улыбается широко-широко, а у Хосока то ли гордость за омегу, то ли от собственной беспомощности появляется улыбка. Он тянет омегу на себя и впивается в его губы, тем самым показывая, как ему благодарен, какой он у него волшебный и как же он его любит. Тэхён улыбается в поцелуй, но сам его и прерывает под недовольство Хосока, потому что тот явно не хотел на этом заканчивать. — И этот торговец, которого зовут Инхо, и которого нам посоветовал господин Ин, работает только днём, пока его видит свет и пока его рука может грешить, поэтому нам надо поторопиться, а если ты сейчас захочешь меня, то точно до вечера так и останемся тут. — Стоп, во-первых, что это за «мы». Если и идти, то только мне, потому что ты и так помог, а дальше — опаснее. Во-вторых, ну что плохого в том, чтобы отведать от тебя кусочек, — альфа зубами развязывает ленту на груди омеги, но Тэхён заводит руки Хосока за спину и наклоняется. — А затем, мой господин. Я устал видеть разбитое лицо Чимина, постоянные жалобы лекарей, что тот может и вовсе умереть то ли от тоски, то ли от нехватки еды и свежего воздуха. Я просто хочу снова вернуть его вечную ругань и крики, сейчас он даже не смотрит ни на кого. — Это понятно, потому что часть его души висит на волоске, — Хосок поглаживает скулу большим пальцем и, наклонившись, целует. — А теперь, раз ты мне помог, я должен идти и узнать, кто стал заказчиком такого яда и где найти противоядие. — Хосок садит Тэхёна на стол, а сам начинает одеваться. Омега мгновенно возмущается, ведь он так надеялся, что пойдёт с Хосоком и там ему сможет помочь, а сейчас альфа оставляет его и ни под каким предлогом не хочет брать с собой. — Чон Хосок, — наконец не выдерживает Тэхён и грозно топает ножкой, из-за чего Хосок ещё шире улыбаться начинается. Его ничуть не пугают сцены гнева омеги, потому что те кажутся ему милыми. — Хорошо, если ты меня не возьмёшь, то я просто не дам тебе меня обнимать и целовать! — и это срабатывает, потому что Хосок останавливается, а Тэхён уже празднует победу. — Малыш, — альфа подходит ближе и, наклонившись к лицу, целует носик. — Не стоит праздновать победу, когда битва не закончена, — Тэхён даже не успевает спросить, что тот имел в виду, когда перед его носом закрывается дверь. Омега пару раз дёргает ручку, но та не поддаётся. Сразу приходит на ум — спрыгнуть с балкона, но Тэхён ценит свою жизнь, чтобы ломать себе конечности. Его альфа его надурил, и сейчас он отправляется на задание, а ему придётся сидеть в четырёх стенах и думать, что может случиться с Хосоком. — Хосок, ты же не знаешь куда идти, а я уже дорожку проложил, — кричит через дверь омега в надежде вернуть альфу. И снова удача на стороне Тэхёна. Хосок резко распахивает дверь, и Тэхён падает к нему в руки. — Хитрая задница ты, Тэхён. Хорошо, — Хосок запихивает обратно в кабинет Тэхёна и раскрывает шкаф, предварительно усадив Тэхёна на диван. — Хорошо, но только есть условие, — альфа достаёт свои накидки, ещё какие-то вещи и кидает всё на Тэхёна, который не успевает уворачиваться. — Переоденься во что-то непримечательное. — Ты ещё мне тюрбан прикажи надеть, — канючит омега и рассматривает вещи, что ему кинул Хосок. Конечно, ему эти вещи большие, но он находит парочку, которые смотрятся весьма прилично. — Что, будешь смотреть, как я переодеваюсь? — Хосок закатывает глаза и тянет руки, чтобы помочь, но Тэхён по ним ударяет и спешно переодеваться начинает. Он сменил свою блузку, штаны оказались большеваты, поэтому он подвернул их. Хосок же накинул на него накидку с капюшоном и, поцеловав в лоб, начал читать наказ. — Я всё понял, пошли уже, ну, — Тэхён тянет за рукав Хосока, который не может сдержать улыбки. Он кивает и просит отпустить руку, а то оторвёт ненароком. Тэхён цокает и просит всю дорогу молчать, чтобы не провоцировать его зверя, из-за чего Хосок громко хохотать начинает. Они выходят незамеченными из дворца и дальше идут по следу, который недавно «проложил» Тэхён. Не говорить ни слова не выходит, потому что первый начинает именно Тэхён. Оказывается, что он частенько ходит на базар, чтобы присмотреть всякие безделушки или просто прогуляться с самим собой, он упрекает Хосока, что тот забыл про него, но тут же меняется, признавая свою ошибку, ибо «я понимаю, что сейчас неспокойно». Хосок берёт его за руку, чтобы тот не переживал, он заверяет, что всё скоро наладиться, потому что они на верном пути, на пути, котором лежат головы, лично им отрубленные за предательство. Тэхён, конечно, знает о его жестокостях, но не выносит их в своём присутствии, от одного представления такого дурно становится. Оказывается, Тэхён не совсем знал, куда идти, потому что запомнил только часть того, что ему говорили, поэтому где-то ещё час они блуждают мимо лавок, к которым так и хочет примкнуть омега, но сам себя одёргивает, потому что здесь они для дела. В конце концов, после мучительных блужданий по лабиринтам улиц, они всё-таки находят нужный проулок. Первый, естественно, идёт Хосок, чтобы оценить масштаб катастрофы, царившей на лестнице, ведущей на второй этаж. Как только он заканчивает, то тянет омегу на себя. Тэхён ругается, что тот ему быстрее руку вырвет, чем он, но Хосок просит замолчать. Хосоку не нравится это место, хотя оно и оживленно торгующими людьми, торговые ряды пестрят разнообразием товара, к которым волей-неволей прикасаешься, но снова и снова заставляешь оторваться от созерцания и идти дальше, до самого конца ряда и упереться в непримечательную дверцу и услышать скрип. Хосок тут же напрягается, пряча за собой Тэхёна, который всё равно выглядывает из-за плеча. Встречает их средних лет бета, который рассматривает Хосока, останавливаясь только на нём, на Тэхёна тот даже не глядит. Бета просит войти и спрашивает по какому вопросу молодой господин пришёл к нему. Внутри ещё мрачнее, чем представлял себе Тэхён, идя сюда. Деревянный пол скрипит и ему страшно, что сейчас, наступив на доску, та провалится. Везде склянки, разноцветные или пустые, какой-то удушливый запах, много трав и непонятных для Тэхёна названий. — Так чем я могу помочь вам, мой господин, — он смотрит своими сощуренными глазёнками, бегавшими в разные стороны, старясь делать акцент на лице Хосока, но и заглядывая за его спину, где Тэхён старается ни до чего не дотрагиваться. — Может, мне и прекрасному омеге что-то подсказать? — Он всё равно ничего не скажет, он немой, и сейчас ты говоришь со мной, — Тэхён вопит от возмущения, но вида не подаёт. Он подходит к Хосоку и становится к нему спиной, чтобы на него не глазели. Бета улыбается и возвращает всё своё внимания, не уличая подвоха. — Господин Ин посоветовал вас, как человека, который владеет лучшими ядами в империи, — бета, или старик, как его прозвал у себя в голове Хосок, усмехается и чешет свою с проседью бороду. — Я просто хорошо делаю свою работу. Значит, вы пришли за ядом? — Хосок кивает, тогда бета, выйдя из-за своего места, подходит к двери и закрывает её, Тэхён еле слышно сглатывает. Старик возвращается на своё место и продолжает задавать вопросы: — Какой именно нужен? — Чтобы до конца и смертельно быстро, — Хосок напряжён как никогда. Ему ничего не стоит разобраться со стариком, но он больше боится за Тэхёна, который дрожит за ним и уже точно жалеет, что пошёл с ним. — Если вы хотите, чтобы, например, никто не подумал, что человек умер не от естественной причины, то у меня есть, — он куда-то наклоняется и достаёт прямоугольную коробочку. Он отрывает замок, показывая три флакона, что плотно закрыты и перемотаны. — Тиф, — начал он с крайней с белой повязкой, — чума, — чёрная повязка — середина, — и оспа, — коричневая — конец. — Я, наверное, перефразирую свою мысль. Яд, которым убивают правителей. — Вы про «венец смерти»? Так бы сразу и сказали, — Инхо улыбается, а нервы Хосока на пределе, ему пора заканчивать экскурсию и перейти к делу. — Только он мне не нужен, — альфа вынимает из кармана мешочек и ставит перед носом торговца, не убирая взгляда. — Недавно его уже приобрели, а их специализацией занимаешься только ты, старик, поэтому, — Хосок снова достаёт мешочек и ставит на стол, как бы делая точку. — Я надеюсь, что ты вспомнишь этого человека и дашь мне ответ, — Инхо хитро улыбнулся и спрятал сначала коробочку, а потом обратился к Хосоку: — Ваш омега смотрит на отвар, который предназначен для снятия, так называемой, боли, чтобы очистить душу, его я называю «отвар слёз», чтобы очистить душу от мук, надо принять тысячи. Давайте я возьму плату за этот отвар и расскажу то, что знаю, — Тэхён склоняет голову и хочет шепнуть Хосоку «прости», но вспоминает о своей роли. Бета же раскрывает мешочек, достаёт оттуда несколько монет и отдаёт обратно Хосоку. — «Венец смерти», или же «Быстрая смерть», была создана, чтобы такие люди как цари, императоры, их дети или приближённые того же круга могли мгновенно умереть, поэтому эта красная жидкость убивает мгновенно, — у Инхо в руках оказался такой же флакончик, как и у Хосока в кабинете. — Видимо, из-за него случилось что-то плохое. — Просто ответь на вопрос, — сквозь зубы и уже выходя из себя, говорит Хосок, пока тепло тэхёновых рук успокаивает и сдерживает его. — От него возможно найти противоядие? — Мой господин, яд на то и «быстрый», чтобы не мучиться. — То есть от него невозможно выжить? — Смерть наступает спустя несколько минут после проникновения в организм. — А если яд попал через посторонний предмет, скажем, отравлена была повязка, стрела? — Хосоку уже плохо, потому что либо он вернётся во дворец и увидит мёртвое тело Чонгука, либо тот будет жить и получит звание «Смерти», потому что вопрос: как он выжил. — Это будет подольше, но не больше суток, — Хосок не верит. Он не может поверить, что противоядия, чтобы спасти Чонгука, просто нет. — А возможен ли случай спасения от него? — Инхо видит на дне глаз Хосока отчаяние, а в глазах омеги слёзы, которые те усиленно прячет. — Видимо, отданный мною флакон предназначался для человека, который дорог вам, господин. Увы, я просто делал свою работу и не мог предположить, что кого-то отравят и… — Императора! — рычит Хосок и тянет за грудки к себе старика. — Отравили твоего императора этой гадостью, от которой нет спасения. И сейчас он, может, уже лежит мёртвый, пока его беременный омега льёт слёзы! Скажи, что это чудо, что он уже десять дней лежит еле живой, — глаза Инхо становятся шире, когда он слышит, сколько именно идёт агония Чонгука. — Господин, — тихо шепчет, он даже не сопротивляется хватке альфы. — Это определённо чудо и первый случай, когда кто-то выжил. Позвольте, дайте мне пару дней, чтобы разобраться с этим и я попробую найти лекарство. — Почему мне стоит тебе верить? Я вообще должен тебя убить, потому что рассказал то, что ты не должен слышать. — Это был альфа тридцати лет, высокий, со шрамом на левой щеке, у него был хриплый голос и неприятная наружность, он постоянно избегал взгляда со мной не потому, что боялся, а потому что это для него свойственно. Он сказал, что устал жить в чёртовой клетке и хочет наконец-то облегчить свою участь, — Тэхёну наконец-то удаётся оттащить от торговца Хосока и прижать к себе. Альфа безумными глазами смотрит на Инхо и пару секунд думает. — Ты уверен? — хотя он знает, что уверен. — Да, мой господин. Я не мог подумать, что наврежу нашему императору, поэтому хочу хоть как-то искупить вину и принести пользу. Единственное, что я попрошу у вас — его кровь, мне нужна кровь нашего императора. — Чтобы ты… — Тэхён тянет Хосока за рукав, обращая на себя внимание. Омега выглядит расстроенным, будто это последний шанс, который он хочет испробовать. Он видит эту надежду, которую просто не вправе разрушить. Он тяжело выдыхает и снова заводит Тэхёна за себя. — Хорошо, старик, хорошо, но ты же знаешь, что делает Чёрная Смерть, если нарушишь данное слово? — кажется, сейчас Инхо чувствует то, что обычно чувствуют жертвы Хосока, находясь между жизнью и смертью. Сейчас бета одной ногой ко второму. Хосок забирает Тэхёна и оставляет деньги, ему уже плевать на них. Тэхён успевает поклониться перед тем, как уйти, тем самым благодаря за отвар. Альфа зол, и Тэхёна это пугает. Он понимает его беспокойство, смятение. Он еле поспевает за ним, тот никого не видит перед собой, но люди будто знают, кто перед ними и чуть ли не расступаются, но всё это не более чем фантазии Тэхёна. — Почему я вдруг немым стал? — Молчи, просто молчи, — злится альфа, а Тэхён плетётся за ним и уже слышит хруст своих костей. — Ты мне руку оторвёшь, — пытается вразумить альфу омега. — Ничего, пришью потом. В конце омега не выдерживает и резко останавливается. Хосок не сразу понимает, что кого-то не хватает, а когда оборачивается видит недовольное лицо омеги. Альфа понимает, что не смог сдержать себя. Он останавливается в пару сантиметров от Тэхёна и ждёт от него реакции, но Тэхён стоит как вкопанный и двигаться не собирается. Он слишком упёртый, чтобы идти навстречу Хосоку, эту черту в нём он понял ещё давно, как бы он иногда не был груб, но даже за ответную грубость первым извинялся он. И он не скажет, что ему было стыдно, наоборот тому нравилось, как они мирились. Обычно, подойдя к Тэхёну, он ложился меж его разведённых ног, брал его руки и клал себе на плечи и молчал, пока омега говорил, какой он ужасный человек, но которого он очень любит. Сейчас Тэхён хмурится и щурит глаза. Хосок тут же меняется. Они, стоя в постоянно движущей толпе, глядят друг на друга, и время, кажется, для них замерло. Ни одной живой души нет для них, а только они есть. Хосок делает шаг, а Тэхён два. Хосок делает второй, как Тэхён оказывается в его объятиях. Снова просчитался Чон Хосок. — И снова я прошу прощение, — шепчет Хосок и целует в висок. Тэхён улыбается, потому что снова тот попросил прощение. — Давай поторопимся, а то снег так и валит, — Тэхён соглашается, и дальше они следуют уже вместе в тишине. Хосок думает, как будет кости ломать тому старику, если тот их обманет, а Тэхён — как влить Чимину успокаивающий отвар, чтобы тот точно выпил, а не вылил или же не бросил в него. Сегодня и правда будет валить снег, в любое другое время Тэхён бы радовался, но общий траур не позволяет ему этого. К тому же ещё за одного человека во дворце болит его душа. Хан стал капризнее, грустнее, он так же, как и Чимин, молчит и ни с кем не разговаривает. Тэхён разрывается меж двух огней и не знает, куда себя деть, желая найти успокоение в Хосоке, которого почти не видит. Сегодня хитростью он смог выманить его, но ненадолго, потому что тот сейчас в догадках или уже точно знает, кто виновен в покушении. Прольются реки крови, будет много крови, поэтому Тэхёну стоит зажать нос и не дышать. Почти дойдя до дворца, Тэхён останавливается, чем пугает Хосока, тот интересуется, что с ним такое, потому что омега согнулся и не отвечает. Он повторяет за ним движение, как вдруг ему в лицо прилетает снег, а следом слышится звонкий смех. Хосок нисколько не реагирует, а потом оказывается валяться в снегу и прижатым омегой сверху. Повода для веселья не было, как и говорил Тэхён, сейчас каждый носит траур, но омеге кажется, что он так свихнётся, поэтому ему необходимо зарядиться чем-то светлым, просто полежать в снегу с человеком, которым дорожишь больше всего. Тэхён устал быть пленником дворца, а этот выход дал возможность на внезапный глоток воздуха, который нужен не только ему, но и Хосоку, вечно поникшему, занятому и рушащему. Альфа валит Тэхёна на спину, и, тяжело дыша, всматривается в правильные черты лица, видит улыбку, видит озорной огонёк, большие ореховые глаза и понимает, что в нём его погибель. Он зарывается носом в шею, которая полыхает от соприкосновения с холодным снегом и хочет, чтобы так всё и осталось. Побыть эгоистом хоть раз в жизни, но не привык он к такому. Он прислоняется лбом с тэхёновому и молча, ничего не говоря, резко встаёт, подняв уже замёрзшее тельце. — Эй, отпусти, это плохо кончится, — но как бы Тэхён не кричал, Хосок продолжал нести его на руках. И в конце концов, ему просто пришлось смириться и ждать, пока в таком положении дойдут до дворца. — И что мы будем делать потом? — шмыгая носом и вставая на плитку, спрашивает Тэхён, пока альфа стряхивает к себя снег. — Для начала ты примешь ванну, чтобы не заболеть, — он также бережено убирает следы снежной баталии и успевшего навалить снега. — А потом пойдёшь к Чимину и успокоишь, а точнее попробуешь, но ни слова, что мы узнали. — Ты плохого обо мне мнения, Чон Хосок, — Тэхён шуточно обижается и отворачивается от альфы, что, чмокнув его на прощание, уходит. Но Тэхён не последует пунктам Хосока, а точнее немного их перестроит. Первым делом он отправится к Чимину, чтобы влить ему отвар, который, он очень надеется, поможет ему хотя бы нормально поспать. Но каково было удивление Тэхёна, когда вместо Чимина в покоях Чонгука он нашёл Бека, злого и грозящего убить всех на своём пути. Омега аккуратно подходит к старшему, который собирается уходить. Тэхён лишний раз не смотрит на Чонгука, потому что не может, не может видеть того, кто ещё несколько дней назад говорил ему заботиться о своих любимых омегах, имея в виду Чимина и Хана. Бек выводит Тэхёна, который весь мокрый, в одежде Хосока и с какой-то вещицей в руках.Старший не задаёт вопрос, он просто хочет оставить Чонгука одного, с самим собой, уже так надеясь, что тот, потеряв Чимина, наконец-то воскреснет, в чём Бек не сомневается. Тэхён послушно выходит и только когда они оказались вместе, начинает спрашивать: — Ты выгнал Чимина? — и это ошибка Тэхёна, потому что Бек вскипает мгновенно. — Выгнал? Да я приказал его увести четырём стражникам! — Бек кричит по блуждающим омегам и просит их куда-нибудь деться и не ходить туда-сюда, снова возвращая себя Тэхёну. — Он сломал нос одному из них, хотел откусить ухо, да это бешеный омега какой-то… Что ты здесь ходишь?! Быстро заходи, — кричит Бек проходящему Рейну, который даже не сопротивляется, а бежит от слов омеги. Каждый их них сделался послушным за эти дни и не просто так. Ведь случись что с Чонгуком, то их просто вышвырнут отсюда, поэтому сейчас они ведут себя поскромнее. — Что это у тебя? — кивает Бек на закутанную склянку в руках Тэхёна. Омега не собирается врать, поэтому честно отвечает, что это отвар, который поможет Чимину успокоиться. — Ох, если бы это было правдой, ему надо беречь себя, а не нервничать, мало ли как это может отразиться на ребёнке, — он отрицательно качает головой и говорит Тэхёну, чтобы тот даже не думал сейчас начать выполнять свои обязанности, а лучше находился как можно больше при Чимине. Тэхён говорит, что так и собирался поступить, поэтому сейчас попробует пробраться к нему. Видеть Чимина сломленным не впервой, но это было не сравнимо с прошлым разом. Тогда омега люто ненавидел Чонгука, желал ему смерти, а сейчас наоборот — хочет вернуть его к жизни. Вот такой парадокс. Тэхён поднимается на этаж, где находятся покои Чимина и говорит сам себе, чтобы не боялся, что он сможет поговорить с ним, что ведь он не безумец, который… он, вроде, хотел кому-то ухо откусить. Тэхён переживает, боится, что эти страдания могут зайти далеко, поэтому надо начать с этим борьбу. Не успев подойти к покоям омеги, как Тэхёну попадается посыльный, который говорит, что Чимину пришло письмо. Тэхён узнает знакомую печать Юнги, уже радуясь началу, потому что письма от Юнги всегда доставляли Чимину радость. Он радостный залетает в покои, сразу спотыкаясь обо что-то, а точнее об подушки, которые Чимин раскидал по всей комнате, а сам облокотился об изножье кровати, смотря перед собой. Тэхён замечает нетронутый то ли завтрак, то ли обед, на который Чимин даже не смотрит. Он быстро снимает с себя верхнюю одежду и садится напротив Чимина, который сразу на него переключается. — Ты что-то хотел? — Тэхён удивляется, что тот первый начал разговор, поэтому, удобнее усевшись, выпаливать: — Я принёс тебе лечебный отвар, который безумно вкусный и целебный, — Тэхён тянет каждое слово, а Чимин ему меньше верит. Тэхён берёт стакан, наливает туда отвара и передаёт Чимину. — Это что, отрава какая-то? — Тэхён начинает неестественно смеяться, чем ещё больше пугает Чимина. Тот только собирается отставить стакан, как Тэхён к нему подлетает и кричит: — Если ты не выпьешь это, то я не отдам тебе письмо Юнги, — Чимин блымкает глазами, не понимая, что не так сегодня с Тэхёном. — К тому же мы с Хосоком узнали, кто стоит за покушением на Чонгука. Ну что, выпьешь? — Чимин думает, что Тэхён блефует, потому что тот странно себя ведёт изначало, но, чтобы успокоить душу друга и себя самого, он выпивает «вкусный» отвар, который кажется гадостью. У Чимина рот сводит от того, как горько и противно. Он смотрит слезящимися глазами на Тэхёна, который уже не уверен во вкусе. — Всё-таки травануть меня решил, — утверждает Чимин и кидает пустой стакан в Тэхёна, который успевает увернуться. — Эй, да я не думал, что он такой на вкус. — Так ты ещё не знаешь, что мне даёшь? — Чимин начинает возмущаться, а Тэхён радоваться, что друг возвращается в своё привычное состояние. — А почему ты ничего не съел? — Тэхён собирает подушки и просит Чимина присесть за стол и что-нибудь закинуть в рот, он уже был готов начать говорить, что тот обязательно должен поесть, но Чимин молча принимается за еду. — Может, не хотел есть в одиночестве, — Чимин начинает нарезать мясо и обильно поливает его соусом. Одну порцию он передаёт Тэхёну, который с радостью её берёт. Омега весь мокрый от снега, с растрёпанными волосами и красными щеками принимается за поедание мяса, пока Чимин замер в руках с кусочком, с которого свисала бордовая капля. Тэхён поднимает на него глаза и, облизнув губы, спрашивает, что не так. — Письмо моё где? — вспоминает Чимин, на что Тэхён закатывает глаза и передаёт другу свёрток. Чимин благодарит его и откладывает в сторону. — Эй, а зачем тогда просил? — Потом почитаю, мне нужно одиночество для писем Юнги, потому что именно им они и полны, — грустно рассказывает Чимин и отправляет уже второй кусок в рот. Он не хотел есть, но приход Тэхёна просто заставляет его впихнуть в себя хоть что-то. — А ты больше ничего не хочешь сделать? — выгнув бровь и протирая руки, спрашивает Тэхён, глазами ищя, что бы ещё поесть. — Что ты имеешь в виду? — Ну не знаю, — тянет омега и откусывает сочное яблоко. — Просто у нас во дворце есть один маленький омега, который очень скучает по своему отцу, который немного приболел, а к нему почти никто не приходит, он ничего не кушает и много-много плачет. Не знаешь, кто это может быть? — Чимин сразу понимает, про кого речь, поэтому виновато опускает голову, прикусив нижнюю губу. Всё время он не отлипал от Чонгука, но совсем забыл про Хана, которому ещё хуже, чем ему. — Чёрт, я так промахнулся, Тэхён, — Чимин прикрывает глаза руками, а Тэхён не рад, что уже сказал про Хана. Он перемещается к Чимину и обнимает его за плечи. — Ты чего раскисаешь, я тебя не узнаю, Чимин… — Да я сам себя не узнаю, — шепчет омега, и глаз не поднимает. — У меня будто вырвали что-то важное, как птица не может летать без крыльев, как человек не может жить без воздуха, как государство не возможно без правителя, так и я не могу без него. Как бы сильно я его ненавидел по сих пор, но я не могу без него, — Чимин притягивает колени к груди и уже открыто начинает плакать, пока Тэхён пытается его успокоить. — Ну, тише, всё будет хорошо, мы найдём выход, он есть всегда, пока хоть один человек верит, то это обязательно должно произойти, — Чимин продолжает лить слёзы, слушая Тэхёна, который ему искренне хочет помочь. Но он не знает чем. Как помочь тому, кто практически обречён? Как ему помочь, если весь его смысл сейчас находится на пороге смерти? Как помочь, если сил у верующего всё меньше с каждый днём. Чимин засыпает на плече Тэхёна, который списывает это на отвар, что дал ему Инхо и усталость омеги в целом. Он кое-как переносит его на кровать и накрывает одеялом. Омега хоть отоспится за эти дни, а то и глаз не сомкнул, пока сидел у изголовья кровати Чонгука. Омега убеждён, когда Чонгук об этом узнает, а он уверен, что альфа обязательно очнётся, то сделает выговор Чимину и может даже наказать их всех, что плохо следили за его главным сокровищем, как он говорит, «изумрудом» империи, где правит Смерть. Тэхён решает оставить друга и пойти к Хану, но предварительно переодевшись, а то вещи неприятно прилипают к телу. Он забегает к себе, спешно снимает одежду Хосока, которую бережно складывает, надевает свои вещи и идёт к тому, кто абсолютно не понимает, что сейчас творится и почему на вопрос «почему мне нельзя к папочке», ему отвечают решительным отказом. Омега встречает ребёнка, сидящего на полу и собирающего башенку. Хан не знает, что произошло, но по лицам понимает, что что-то плохое, поэтому он старается часто не плакать и хорошо кушать, но обычно его успокаивал отец, иногда сажал на колени и кормил с рук, потому что именно из его рук еда казалась, пусть даже самая невкусная, невозможной вкуснятиной. Но папочка не приходит, никто не желает ему спокойной ночи и не целует в носик, если не хочешь засыпать, никто не говорит, что ему нужно идти на занятия, а то тогда не получит какой-нибудь подарок. Даже Чимин куда-то пропал и больше не приходит к нему. Вот поэтому Хан часто-часто плачет и почти ничего не кушает. Он замечает Тэхёна, но не бежит к нему, как делал это ранее, он аккуратно ставит кубик на кубик и потом, без особой жестокости, ломает башню и переключается на другую игру, которую он называет «молчанкой». Суть это игры состоит в том, чтобы молчать, пока не придёт либо Чонгук, либо Чимин, пока кто-то из них не придёт, Хан будет молчать. Маленький омежка берёт книгу в руки и забирается с ней на кровать, точнее пытается взобраться, потому что ростом он точно пошёл в Юнги. Тэхён подходит к нему и спрашивает, хочет ли он, чтобы он ему почитал, Хан отрицательно качает головой. — Хан, ты на меня обиделся? — Хан уже думает внести в список и Тэхёна, потому что понимает, что он ему же друг, с которым можно говорить и задавать вопросы. Омега снова вертит головой и закрывается книгой. — Хан, ты держишь книгу вверх ногами, — улыбается Тэхён и переворачивает её. Малыш ему ничего не отвечает. — Ох, какой же ты всё-таки несносный малыш. Я вот думал тебя сводить к твоему отцу, но раз ты… — Папочка? — глаза Хана тут же распахиваются и загораются. Он отбрасывает книгу и смотрит на Тэхёна. — Ну я бы взял тебя, конечно, но ты молчишь, ничего не кушаешь, обиделся ещё на… — Я поем и буду разговаривать, а на тебя не обижался никогда-никогда, — вертит головой Хан и говорит, что готов съесть всё, что ему дадут. — А ты правда меня к папочке отведёшь? — спрашивает Хан, когда ложечкой капается в тарелке. — Да, если ты покушаешь, — ребёнок начинает запихивать в рот всё вкусное, что только видит на столе, а улыбка не слезает с лица Тэхёна. Он не хотел вести Хана к Чонгуку, потому что поплатится, но он не может видеть его страдания. Да и кто знает, может, Чонгук, почувствовав сына рядом, хоть пальцем зашевелит. Съев всё, что хотел, Хан требует немедленно отвести его к отцу. Тэхён какое-то время тушуется, былая уверенность куда-то улетучилась, но обещание надо выполнить, но перед этим он предупреждает Хана: — Послушай, твой отец сильно заболел, поэтому, когда мы придём, он может, — омега мнётся и думает, как лучше донести до ребёнка болезнь Чонгука, — он может спать, знаешь, у него такая болезнь, когда постоянно хочешь спать и спать, поэтому сильно не расстраивайся, когда он будет в ответ молчать, — Хан угукает и, держа за руку Тэхёна, сам тащит его в покои отца. Он так долго ждал с ним встречи, а сейчас можно его увидеть и поговорить. Но всё рушится, когда омежка, сидя на кровати у отца, который как всегда хмур, ему не отвечает. Он помнит слова Тэхёна, но всё равно обидно, однако Хан старается этого не показывать. Он рассказывает Чонгуку всё, что было за те дни, что тот его не видел, жалуется на то, что его к нему не пускали и требует, чтобы «папочка, когда ты проснёшься, накажи их всех и лиши сладостей». Никто не ожидал, что ребёнок спокойно воспримет состояние отца, то есть он не плакал, а уже смеялся, лежал под боком у альфы и показывал, как умеет стоять на голове, и никто не смел оторвать Хана от этого занятия, никто не смел даже подойти к нему, потому что все прятали слёзы. Отец для него — его личный бог, без него тот не может, он обязательно должен быть рядом, обязательно целовать «сюда и сюда», как говорил Хан Чимину, а потом гулять вместе, держа на руках и умывая лицо омеги снегом, а потом бережно стирая свои труды. Никто даже представить не может, что станет с ребёнком, если Чонгука не станет, конечно, пока никто не имеет права даже думать об этом, но любые варианты возможны. Хан прибывает в покоях отца не долго, потому что, будто меняя его очередь, приходит сонный Чимин, что очень зол на Тэхёна, потому что он думает, что омега специально напоил его отваром, чтобы усыпить. Как только Чимин видит Хана, то тут же берёт его на руки и, не отпуская, обнимает. Он по нему скучал, очень скучал, думая о Чонгуке, он забывает о его частичке, которая нуждается в постоянной заботе. Ему нет оправданий, но он знает, что Хан его простит, потому что у омеги сердце большое, способное вместить хоть весь мир. Чимин тут же обещает, что завтра они пойдут на прогулку, поэтому Хану стоит приготовиться, омежка целует его в щёки и, впервые за столько дней, радостный тащится с Тэхёном по коридорам дворца. Помимо Чимина в покоях находился и Хосок, который хотел с ним поговорить. Они выходят на балкон, и альфа снова накрывает плечи Чимина, теперь уже тёплым мехом. Хосок заботится о нём, и Чимин не знает для чего. То ли для друга, то ли реально переживает, что с ним что-то может произойти, но в любом случае он ему благодарен, что не бросает. Альфа просит Чимина присесть, но тот отказывает, объясняя это тем, что его омега, то есть Хосока, напоил его какой-то дрянью, из-за чего он проспал часа три. Хосок хочет улыбнуться, вспоминая Тэхёна, который стоял в лавке с ним пару часов назад, но сдерживается. — Мы выяснили, кто стоит за покушением на Чонгука, — тихо говорит Хосок, будто их кто-то услышит. А Чимин не сомневается, что кто-то может, потому что в этом дворце есть уши даже у стен. Омега внимательно слушает и мысленно выносит приговор виновнику. — Его зовут Мин Хон, он командует нашими западными войсками и является, как ни странно, моим заместителем. Я пока не стану предпринимать каких-то мер, потому что всё предоставляю Чонгуку, — альфа тяжело вздыхает. — Но если он не очнётся ближайшие несколько дней, то я буду вынужден его убрать, но так, чтобы никто ничего не понял, отправлю на границу, а самого посажу на цепь, — от подобных слов Чимину тошно, а Хосок улыбается и уже не может дождаться долгожданного момента. — А второй? — спрашивает Чимин и сильнее кутается в меховую накидку. — Его выдаст первый, — без капли сомнений отвечает Хосок. — А теперь заходи и грейся, — он толкает Чимина внутрь и закрывает дверцы. — Он выглядит так, будто скоро проснётся и начнёт массовые казни, серьёзно, — шепчет Хосок, смотря на друга, который даже в бессознательном состоянии способен внушать страх и ужас. Он хлопает его по плечу и говорит Чимину не засиживаться. Омега обещает, что пойдёт к себе, но сам остаётся здесь на всю ночь и, впервые забравшись на кровать, укладывает голову на плечо Чонгука и засыпает.

***

Юнги лежит на кровати, подняв правую ногу и разглядывая на ней браслет, камешки которого переливаются и доставляют детское удовольствие Юнги. Он без разрешения заявился в покои Намджуна, который может прийти в любой момент, но ему всё равно, потому что сегодня у него хорошее настроение и он приказал накрыть ужин. На нём полупрозрачная блуза красного цвета, через которую видны свежие укусы недавней ночи. Юнги заканчивает разглядывать свою лодыжку и поднимается к зеркалу, решив поправить свои волосы, которые слегка закрутил у кончиков. Он не знает, почему так ждёт Намджуна, возможно, из-за настроения, а может соскучился по его зверствам, которых давно не намечал, даже как-то скучно без них. Омега смотрит на окна, через которые виден лишь снег, который валил целый день, из-за него он даже не вышел погулять, потому что всё расчищали. Зима нравится Юнги, потому что тогда он может меньше видеть Намджуна, потому что по замыслам судьбы он постоянно пропадает по делам империи именно в это время, к тому же он свободен в передвижениях и может целый день прятаться в снегу и найти его могут только из-за огненной макушки. Юнги недавно отправил письмо Чимину, в котором рассказал, что случилось с ними в дороге, когда они возвращались с охоты, на которую омега больше в жизни не поедет, он привык, что ест мясо зверей, но видеть их кончину просто не может, не забыл также упомянуть, как чуть не выколол глаза одному омеге, а ещё просит Чимин не держать зла, в каждом письме он говорит об этом, поэтому начинает Чимин свои письма со слов «Прекрати извиняться…» А Юнги не может, он может вычеркнуть всё своё прошлое, кроме одного. Ему было чертовски хорошо с Чонгуком, он слишком быстро полюбил Хана, а теперь у него никого нет, даже самого себя у себя нет. И это жалко, настолько, что Юнги тошнит. Он храбрится, пытается показать, что ему всё равно и он может справиться со всем, но нет, он слабый, он хочет быть таким, хочет, чтобы его защищали, чтобы был любимый альфа, чтобы не было как тогда, чтобы он просто был. Влачить жалкое существование своей оболочки настолько бессмысленно, что Юнги иногда подолгу сидит и думает, как содрать с себя кожу, может, под ней что-нибудь ещё есть. Намджун сделал из него мазохиста, потому что тогда он не понимает, почему всё то, что с ним происходит, не убивает. Почему он это всё ещё чувствует. Ведь он считает свою жизнь бессмысленной. Сидя в ванной, подняв руку и смотря, как капля падает с его руки, он не понимает, почему так же свободно не может упасть и не разбиться, превратиться в плоское ничто, или же отдаться морю, чтобы то его унесло. Юнги любит море, он несколько раз умолял Намджуна поехать к берегу, чтобы погулять, но нельзя, потому что он — император, а Юнги — его супруг. Да, он волен в передвижениях, но даже свободы в чистом виде нет, что говорить о его передвижениях. Не успевает омега отлипнуть от зеркала, как чужие руки обхватывают его талию, а чужое дыхание обжигает щёку. Юнги откидывает голову назад и кусает Намджуна за подбородок, вмиг превращаясь в другого Юнги, того, кого все любят видеть. Альфа поворачивает его лицом к себе и слегка касается алых губ. — Я скучал, — шепчет Намджун, убирая выпавшие пряди за ухо, целуя шею. Юнги откидывает голову и облокачивается бёдрами о стол, чтобы не рухнуть. — Мы виделись утром, разве этого мало? — омега кладёт руку на плечо Намджуна, хоть так надеясь не выпасть из реальности. Он целует его нежно, как-то непривычно и даже трепетно, боясь навредить, от любого его касания у Юнги швы расходятся и заново он собраться не может. — Мало, мне всегда тебя будет мало, — Юнги улыбается, а Намджун оставив очередной поцелуй, отстраняется. Юнги вопросительно на него смотрит, надеясь, что не успел провиниться. — Собирайся, любовь моя, мы идём на прогулку, — этим он полностью ошарашивает Юнги. — Сейчас? Но уже вечер, что может… — Я два раза не повторяю, оденься потеплее, — теперь он сильнее целует, грубо сжимает задницу, которая так доступна через тонкую ткань штанов, и всё никак не хочет останавливаться. Так бы и целовал любимые сладкие губы, которым замен нет. — Но я хотел поужинать с тобой, — канючит омега и получает по заднице. — Ладно, мой господин, как скажете, — Юнги уворачивается нарочно от поцелуя и идёт переодеваться, совершенно не понимая, что задумал его муж. Он спешно напяливает кожаные штаны, утепляет ноги, чтобы было тепло, ведь на улице холодно, надевает любимую меховую накидку и поняв, что свои огненные волосы не скроет, так и бежит к Намджуну. Юнги не понимает своего страшного интереса и возбуждённого состояния. Но он оправдывает себя тем, что не привык получать от Намджуна подарков, а точнее таких внезапных, поэтому списывает именно на это. Альфа встречает его, и они вместе идут в неизвестном направлении. Юнги слишком быстро мёрзнет, стоит ему выйти на улицу, как зубами стучать начинает, а ещё в спешке он забыл перчатки, поэтому согревает руки своим дыханием, пока Намджун не замечает этого. — Ну я же просил, — он недовольно смотрит на покрасневшие пальцы омеги и, стянув с себя перчатки, надевает те на Юнги. — Только попробуй снять, — грозно объявляет альфа, а Юнги даже не думает лишаться своего источника тепла. Он сильнее лишь кутается в шубку и не отнимает руки от намджуновой. — А куда мы идём? — омега поворачивается лицом к Намджуну и очаровывает его. Сейчас он кажется таким маленьким и хрупким. Нельзя по красным щёчкам, алым губам, невинным и чистым глазам, которых ни у кого больше не найдёшь, больше не увидишь их красоты, не сможешь разглядеть в них непроходимые стены, за которыми комки боли, сказать, что этот кроха столько прошёл и почти всегда мечтает о смерти, а больше всех он желает именно ему, альфе. Намджун даже забывает, что спросил омега, потому что зачарован. Он видит его каждый день, каждый день любуется его лицом, слышит его запах и наслаждается его словами, пусть иногда и выходящие за рамки приличия, но почему-то сейчас он хочет смотреть на него ещё больше. Он постоянно говорит, что его любви хватит и Юнги, но только свою и чувствует. Он прекрасно знает, что омега его не любит, более того, он его ненавидит, и это альфа тоже знает. Но отпустить его, позволить вновь расправить крылья он не позволит, пусть он будет эгоистом, пусть тот будет только у него, но он знает, что без него не сможет, что омега для него больше, чем просто очередной омега, больше, чем жизнь, больше даже его любви. — И почему мы без охраны? — Юнги сильнее жмётся к Намджуну, а тот, держа его за плечо, отпускать не думает. — Неужели со мной тебе нужна охрана? — выгнув бровь, спрашивает альфа. Юнги на такое фыркает и отвечает: — Так я о тебе забочусь, это ты же император полкуска мира, — Намджун смеётся на это заявление, а Юнги в шутку обижается. — А если серьёзно, почему ты вывел меня? Ах, или питомцу наконец-то положена прогулка? — Намджун мгновенно мрачнеет, слова Юнги выбивают его и заставляют сменить улыбку на оскал. Снова он становится недосягаемым, грубым, надевает излюбленную маску, от которой корёбит альфу. Он выдавливает из себя улыбку и, наклонившись к уху Юнги, отвечает: — Конечно, сегодня без поводка, но только сегодня, радуйся, у тебя праздник, — он оставляет поцелуй на макушке, а Юнги отвечает, что так и знал. Не то, что бы ему грустно, просто обидно и из-за своих слов, и из-за слов Намджуна, от того тёплых слов можно дождаться, да тот их постоянно ему говорит, но стоит такому холодному голосу произнести их, как Юнги всё забывает и ему мгновенно грустно делается. Он понимает, что не имеет права ждать большего. Юнги опускает голову и теперь смотрит на свои ноги, которые все в снегу. Он очень ждал долгожданной прогулки с ним, поначалу прибывания даже представлял и тешил себя надеждой, что у них всё может быть иначе, что вот они, держась за руки, в тишине ночной под лунный свет, различая только шум прибоя, будут прогуливаться, и ни у кого не будет груза прошлого на плечах, а будет только свобода и, наверное, самое важное, что нужно для Юнги, — любовь. Ведь он всю жизнь её ищет, но не может найти, а потом понимает, что это бестолковое дело, что любовь вовсе не нужно искать самому, а она придёт сама, и вот уже несколько лет Юнги ждёт её. В конце концов, ему надоедает сидеть у двери и ждать долгожданной встречи и он запирает своё сердце и свою душу не только для себя, но и для внезапно пришедшей, потому что больше Юнги в неё не верит, а верит только в себя. Верить в себя у него получается лучше, он каждый раз сам поднимается, отряхивается и идёт дальше, чтобы снова упасть, но уже не так замучено, потому что первый раз падая, он уже расшиб многое, а дальше не так больно. Он смеётся, плачет, ставит себе табу на всё и вся, получает новые ножи в спину, чтобы в конце создавать эти ножи, но уже для других. У него их много, для каждого припас, в каждого готов воткнуть. Приятно, конечно, выйти на прогулку, пусть и не с любимым альфой, но всё-таки. Он может наслаждаться атмосферой, забыв про него, как обычно и делает, даже в постели он просто уходит в свои мысли и забывает, кто над ним измывается. Так и сейчас он идёт, ограниченный рукой Намджуна, но полностью отдававшийся окружающему. Везде красиво, просто красиво, это слово может описать атмосферу, витающую вокруг. Через свои стеклянные глаза он видит настоящую жизнь, не ограниченную стенами дворца или стражами. Ему хочется подойти ко всему, потрогать маленькие фигурки, вкусно поесть или попить горячий кофе, который он обожает с медовыми шариками, но разрешит ли Намджун. Раз уж есть возможность, то Юнги хочет попробовать. Омега ближе льнёт к Намджуну и, обхватив его руку своей, теребит, что-то тараторя, будто боится, что всё забудет. — Стоп-стоп, ещё раз, — альфа улыбается от непонятных слов омеги и просит его повторить. — Раз уж мы пришли на рынок в такое вечернее время, то давай зайдём и попьём кофе, пожалуйста, — Юнги кусает нижнюю губу и с надеждой смотрит на альфу, не отпуская его руки. — Чтобы согреться, — будто добавляет тот и, поцеловав Юнги в лоб, идёт в нужном направлении. Юнги не частый здесь гость, потому что в такое людное место его очень редко отпускают, поэтому повинуется альфе. Они заходят через большие деревянные двери, и первое, что чувствует Юнги, тёплый запах, от которого его щёки начинают гореть, дальше ощущается алкоголь, табачный дым, сладости и прочее, чему Юнги не хочет давать название. Они подходят к деревянному маленькому столику. Спинкой для них служат какие-от бочки, наверное, с вином, перетянутые сеткой, Юнги считает, что это декор, который гармонично смотрится со всем остальным. Людей очень много, и они все разные, Юнги немного некомфортно, поэтому он старается никуда не смотреть, в отличие от Намджуна, которому, кажется, сейчас хорошо, не чувствуется скованности. К ним подходят, спрашивают, что желают. На все вопросы отвечает Намджун, потому что Юнги занят тайным рассматриванием людей. Здесь много красивых омег, это место невольно напоминает бордель, но это не он, это Юнги точно знает по собственному опыту, про который лишний раз не хочет вспоминать. Намджун, прислонившись спиной к «стене» и вытянув ногу на два места, прикрывает глаза, ждя свой заказ, а Юнги некомфортно, и он это чувствует, поэтому периодически поглаживает руку. — Ты боишься? — спрашивает альфа и поворачивает голову в сторону Юнги, глаза которого бегают в разные стороны. — Здесь тепло, здесь есть ты, поэтому… — Смотри, — альфа тыкает пальцем в сторону стойки, где готовят напитки. — Я хочу полюбоваться тобой, поэтому принеси мне бутылку того вина. — Но ты же… — он замолкает под пристальным взглядом Намджуна. Юнги, бубня что-то себе под нос, встаёт и, гордо задрав свой маленький носик и поправив рыжие пряди, идёт за вином. Намджун хочет поиграть, у него сегодня хорошее настроение, как и у самого Юнги, поэтому омега с радостью примет правила игры. Хочет полюбоваться? Ну тогда пусть и все смотрят на то, что принадлежит ему. Юнги вальяжной походкой доходит до стойки, немного наклоняется и, строя невинные глазки и нарочно оттопырив свою задницу, просит бутылку вина для его альфы. Кажется, альфа, который замер с бутылкой, не может оторвать взгляда. Ещё бы! Перед ним омега, который чертовски красив и который облизывает свои покрасневшие губы, будто специально соблазняя, но знал бы он, знали бы они все, что стоит Юнги эта игра. Омега обхватывает горлышко четырьмя пальцами, а большим накрывает пробку, пару раз по неё проводя пальцем. Подмигнув альфе, он уходит к Намджуну, которого нет на месте. Юнги не показывает своего беспокойства, поэтому решает сесть и подождать его, а ещё лучше попить кофе с любимыми шариками. Намджун не мог уйти, потому что он ни за что не бросит то, что принадлежит ему, во-первых, а во-вторых, альфа просто не может бросить его хотя бы из моральных принципов, которые точно у него есть, омега убеждён. Юнги сидит и ощущает на себе взгляды, которые успел вызвать своим походом за вином. Он твердит про себя, что сейчас Намджун подойдёт, что он где-то рядом и специально изводит омегу. Но он не приходит, а вместо него появляются трое альф, которые достаточно выпили и которые в несколько раз сильнее Юнги, но он продолжает держаться, поэтому непринуждённо поедает вкусности и смотрит на внезапных спутников. — Вы что-то хотели? — спрашивает он, когда один из альф садится рядом с ним. Тогда Юнги выпрямляется, вытирает руки и обращается сразу в троим. — Знаете, мой альфа жутко ревнив, а по совместительству он является императором, поэтому, пожалуйста, сохраните свои жизни, — на это заявление альфы смеются и даже смелеют. Второй садится слева, и теперь Юнги окружён, он пытается не выдавать своей дрожи. — Да, поэтому твой липовый император бросил тебя, — тот, кто справа, кладёт руку на бедро Юнги, которую тот сразу же убирает, пока что вежливо просит их убраться. — Послушайте, я не очередная шлюха, посмотрите, — Юнги кивает на танцующих омег, — сколько их для жаркой ночи, но я, увы, не подхожу для этой роли. Доброй ночи, — Юнги встаёт, когда за край одежды его тянут снова вниз и он больно ударяется о жёсткую лавку. — Редкость увидеть таких строптивых, я бы сказал, фурий с рыжими волосами, — теперь тот, кто молчал изначало и стоял по центру, начинает говорить. Он отодвигает столик и нависает над Юнги, который, собрав руки в кулачки, реально собирается им навалять. Не убьёт, но хотя бы попробует сбежать. — Куколка, пошли наверх и ты покажешь нам, на что способен этот зад, — и Юнги вскипает. Он резко подскакивает и толкает того, кто посередине, в грудь и уже собирается убежать, как его ловят и больно держат за талию. — Пустите меня, сейчас же, я омега Ким Намджуна, он вам всем головы отрубит, если с моей головы хоть волосок упадёт, — но никто не слышит, всё идёт своим чередом, музыка играет, омеги танцуют и ублажают альф, никто не поможет Юнги. Он вырывается, когда его тащат, он кусается, когда его трогают, он бьётся руками, ногами, ни на секунду не перестаёт двигаться, даже когда получает жёсткую пощечину, но про себя говорит, что это ничто по сравнению с тем, что с ним делал Намджун, поэтому даже не обращает внимание на то, что алая кровь стекает из носа. Он продолжает сопротивляться, звать на помощь, звать Намджуна, звать, в конце концов, Бога, надеясь, что сейчас кто-то ему поможет. Он больше никогда не выйдет на улицу, он не хочет, не попросит у Намджуна прогулок, забудет, как выглядит улица, как выглядит базар, на котором он хоть и был редким гостем, но ему нравилось быть беспечным, он забудет всё, но только чтобы его отпустили, чтобы мерзкие руки не касались его тела, чтобы не сдирали одежду. Юнги не плачет, потому что слёзы здесь не только не помогут, но и это бессмысленно, он так хоть видит эти лица, каждого запоминает, кто над ним сейчас надругается, проклинает это место, те вкусные шарики, которые он просто обожает. Обожал. До сегодняшнего дня. Он больше не посмотрит на эту еду, не смеет играть с Намджуном, он будет только его, будет делать только то, что скажет альфа, но только бы он пришёл, оттащил от себя этих альф и увёз домой, во дворец, который любит его больше, чем сам Юнги. Там Рауль причешет его, новые масла для тела принесёт. Там бывает Джин, которые приносит книги, которых нет нигде, а потом часами болтает с омегой. Джин. Сейчас Юнги хочется думать только про него. Про этого альфу, который никогда не сделал ему ничего плохого, который был к нему добр и всегда защищал, который любил его, но не получал ответа, потому что Юнги только одному верен. Он вспоминает, что как-то раз Джин показал ему море. Они стояли на берегу, было холодно, ветер бил прямо в лицо, заставляя жмуриться. Была осень, самая тёплая и родная для Юнги. Он тогда забавно морщился, когда новый поток ветра начал бить его, на что Джин только смеялся и вдруг резко, перехватив его руки, занёс в воду. Но он бы никогда не позволил Юнги почувствовать холод, поэтому сам, стоя по пояс и держа на руках омегу, показал ему морской простор далеко, как казалось Юнги, от берега. Омега тогда сильно испугался, сжимал шею Джина, но когда распахнул глаза, то увидел красный рассвет, который никогда таким странным образом не встречал. Он положил голову на макушку альфы и долго смотрел на солнце, пока сильные руки не давали ему касаться воды. У Джина не было никаких целей, он не хотел Юнги, как хотят другие, он просто исполнил его желание, которым он обмолвился лишь раз. А альфа запомнил, выполнил, и Юнги не понимает, почему в такой позорный момент думает о нём, о том, кто также находится в его сердце. Омега вертит головой, пинается, удивляется, что с него ещё не спустили штаны, хотя рубашки давно нет, бьёт наотмашь, получает в ответ и чуть ли не выключается, когда видит его. Нет, это не Джин, которого с радостью бы он встретил. Это был Намджун. Очень злой Намджун. Юнги радуется, что за ним он пришёл, но вместо этого альфа ничего не делает. Тот облокотился об дверной косяк и смотрит на Юнги, который просит помочь, который молит его забрать. Альфы отвлекаются на гостя и каменеют, но дальнейшее выбивает Юнги из жизни. — Продолжайте, я не стану вам мешать, — с улыбкой, с чёртовой улыбкой говорит Намджун и кивает на Юнги. — Я даже могу заплатить за это представление, — каждое слово для Юнги будто нож по сердцу. Он так его ждал, так звал, даже грозился его именем, а тот, придя, просто стоит и… и смотрит, не убирает глаз. — Ну, господин, вы могли бы присоединиться, задница у него что надо, — говорит один из альф, пока один сдирает с Юнги штаны, получая ногой по челюсти. — Пустите, твари, я придушу вас, — как бы он не храбрился, как бы не пытался, но всё тщетно, он больше не смотрит на Намджуна, потому что понимает, что это конец. Он ему не поможет. — Не хочешь занять свой ротик? — Юнги понимает пошлый намёк, но вместо это сильнее смыкает губы и закрывает глаза, когда осознает, что сейчас будет. Он ничего не чувствует. Даже боли, даже крика, даже хруста ломающихся костей. Он только мысленно благодарит высшие силы и силу Намджуна. Не позволил, но наказал, показал, что с ним лучше не играть, потому что всё равно выиграет, потому что всё будет бессмысленно, потому что Ким Намджун никогда не проигрывает, никогда не позволит тронуть своего огненного мальчика. Юнги не слышит, как прямо над ухом вопят, как кровь попадает ему на лицо, он смотрит на единственное справа окно и видит там луну, яркую такую, одинокую. Он хочет потянуть руку, но сил нет. Странно, но слёзы сами текут, Юнги их даже не контролирует. Какой раз он задаёт себе вопрос: почему они текут, если их не должно быть? И который раз не знает, а может и знает. Просто сейчас ему не хочется думать ни о чём, даже о том, что его альфа где-то рядом пригвоздил к стене одного из альф и, кажется, отрубил всего лишь руку, за то, что тот посмел коснуться Юнги. Омега не слышит мольбу, не чувствует, как липко лежать на кровати, на которую попадает кровь, но он сам сейчас в ней купается. И лучше бы она была его. Вокруг так тихо, Юнги один плывёт по течению, смотря на звёзды, любуясь простором, даже не отзывается на звуки. Ему слишком плохо. Ему очень плохо. Он не думал, что альфа способен на такое, и сейчас он имеет в виду далеко не его зверства, потому что к ним он привык, а к тому, что видел в его глазах, он без раздумий мог отдать его другим, позволить надругаться и даже глазом не моргнуть. Этот взгляд стоит перед ним, перед его глазами только безразличие и холод. Юнги поджимает губы, когда единственный источник света, а именно луну, закрывает Намджун. Он вытирает слёзы и притягивает омегу к себе. Почувствовав чужое тепло, он даёт волю слезам уже сам, прекрасно осознавая, на чью грудь сейчас ревёт. Он кричит, он бьёт, он говорит, что ненавидит его. И каждое его слово правда, в этом ни Юнги, ни Намджун не сомневаются. Он отключается на его руках, даже не увидев кровавое месиво, что устроил Намджун и его люди здесь. Ни одной живой душе не удалось спастись. Юнги не видит, но чует этот запах, запах, который преследует его. Он лишь сильнее жмётся к Намджуну, показывая, что не хочет с ним расставаться. Альфа кутает его в свою шубу и оставляет поцелуй на губах, продолжая идти. Если тот не хочет его отпустить, то он и не отпустит. Сегодня он показал, что шутить с ним не стоит, что шуток он не понимает и плата за это велика. Но Намджун понимает, что перегнул палку, он видел его глаза, видел в них такое отчаяние и безысходность, что готов был лично себя казнить. Этот омега творит с ним страшные вещи, он готов убивать за него, готов корить себя только для него. Это страшная болезнь, которая не лечится, Намджун пробовал, он видел других омег, но никто не сравнится с Юнги, с его хрупкой и нежной фигурой, с его субтильностью; он испил много вин, но ничто не сравнится с его губами, сладкими, как спелый виноград; он видел много прекрасного, но всегда на первом месте будет именно Юнги. И это пугает. И это сводит с ума, завораживает. Как тот, кого он случайно повстречал, смог так далеко впасть в душу и не отпускать, а ведь Юнги делает всё наоборот, пытается отдалить от себя альфу. Юнги жмурится, когда чувствует что его тело касается чего-то горячего. Он не хочет открывать глаз, но поток воды сверху заставляет. Он вытирает ладошкой лицо и убирает прилипшие волосы. Он в купальне, только с Намджуном, который похож на палача в своём красном обличии, а точнее в обилии крови на одежде. Юнги трёт нос и отползает, чтобы тот его не трогал. Это, кажется, веселит Намджуна, но только не Юнги. — Я хочу извиниться, — Юнги думает, что у него уши заложены и вместо «я сделал правильно», он слышит «я хочу извиниться». Он всё равно не доверяет альфе, на лице у которого кровавые следы, поэтому сам, взяв ковшик, поливает себе волосы. — Юнги, — он тянет его за руку на себя, продолжая сидеть на коленях. — Мне правда очень жаль, что я так поступил с тобой, я не должен был этого делать. — Но ты сделал, ты что, мог отдать им меня на растерзание? Я же просил тебя помочь, но ты меня не слышал, Намджун, тебе нравится смотреть, как я страдаю, тебе плевать, что я мог чувствовать в тот момент, но ты не отступишься, будешь смотреть и говорить, что «я сделал правильно, ты это заслужил, теперь будешь знать, как играть со мной», — Юнги делает вид, что вытирает глаза от воды, но на самом деле скрывает слёзы. Они сидят в тишине минут пять, а потом Юнги совершенно неожиданно добавляет: — Ты весь в крови, тебе надо принять ванну, а я тебе помогу, — но не себе, не договаривает. Он ломано улыбается, собирается вставать, когда голова Намджуна оказывается прижата к его животу, Юнги еле держит равновесие, чтобы не упасть. — Да, я жесток, да, я эгоист, потому что считаю тебя только своим, я не могу без тебя, Мин Юнги, ты чертовски сильно впился в моё сердце, которое, кажется, бьётся только для тебя. Я не могу сказать, описать, как я люблю тебя. — Ты не любишь меня, — гладит его по волосам омега. — Ты просто, как и я, страдаешь от этих отношений, — Юнги присаживает на корточки, держась за бортик, чтобы не упасть. Одной рукой, удерживая себя, он гладит щёку Намджуна. — Но ты не сможешь оставить меня, потому что опьянён, а я — потому что ты меня держишь и не отпускаешь. Я не люблю тебя, Намджун, и никогда не полюблю, но я благодарен за то, что показываешь мне жизнь, которую я не знал и не был готов, закаляешь и делаешь сильным, хотя я не такой, — он целует его в лоб. — Я думал, — вставая, говорит альфа, — что моей любви хватит для нас, но это не так, когда не чувствуешь ответа, то это не любовь. — Так отпусти меня, сделай меня свободным, — держа его за руку, просит Юнги. — Не могу, — по слогам произносит альфа и говорит, что во дворце его не будет неделю, поэтому Юнги может выдохнуть. Но Юнги будет задыхаться.

***

два месяца спустя

Если у Чимина спросят, умеет ли он ждать и верить, то он скажет, что уже два месяца не отходит от мужа, который до сих пор не проснулся. А Чимин каждый день просит его, потому что люди теперь знают о его внезапном недуге и волнуются, советники плетут интриги, из-за чего Хосок разрывается. То ли этого старика искать, который пропал и которого Хосок уже несколько раз в голове у себя убил, то ли успокаивать народ, говоря, что всё хорошо. Врать, постоянно врать и держать их в узде, те уже боятся чёрных масок, в которых ходят люди Хосока. Никто из верха не станет идти против него в открытую, потому что знает, на что способен альфа. У него голова постоянно ходит кругом, если бы не Тэхён, то давно бы пропал. Он даже забыл, когда последний раз нормально спал, про еду и речь не ведётся. Вокруг столько врагов, которые вылезли наружу. Хосок обещает, что убьёт Чонгука, когда тот очнётся, потому что он не представляет, как Чонгук мог столько успеть. — Я так устал, — выдыхает альфа, пока Тэхён массирует его виски. — Я не могу даже представить, как Чонгук такое бремя возложил на себя. Да, мы постоянно вместе, но оказывается, что пока он даёт мне одно задание, то выполняет несколько. — Он к этому шёл, у него, можно сказать, рука набита, но ты прекрасно справляешься, ты был бы отличным императором, — Хосок наклоняет голову, чтобы Тэхён поцеловал его в лоб. — Только не им, я лучше буду посылаться на отдельные участки, чем контролировать всё. И в конце… Войди, — в дверь стучат. Входит стражник и докладывает, что какой-то старик просит встречи с ним. Хосок тут же поднимается на ноги, а глаза кровью наливаются. — Хосок, пожалуйста, успокойся, Хо… — но тот уже ушёл. — Какой бестолковый, — Тэхён тоже подрывается с места. Омега находит его, когда тот прижимает бедного Инхо за грудки к стене. — Чон Хосок, — кричит Тэхён и встаёт между ними. — Пожалуйста, Хосок, успокойся, — Тэхён обхватывает его лицо и специально дует, чтобы альфа жмурится. — Благодаря моему омеге ты жив остался, — кричит на него Хосок и отходит, пока Тэхён придерживает его за руку. Бедный бета откашливается и смотрит на Тэхёна, который должен быть немым, но замечательно справился, успокаивая Хосока. — Где ты был «пару дней»? — кривит рот альфа. — Простите, но те травы, которые мне были нужны, долго везли, поэтому… — Тебе повезло, что он ещё дышит. — Простите ещё раз, но я, наверное, нашёл нужное средство, кот… — Пойдëм, — Хосок грубо хватает его за воротник и тащит. Тэхён продолжает говорить, чтобы тот его отпустил, но альфа не умолим. Никто не понимает, что это за человек, которого ведёт Хосок, всем любопытно, но и страшно. Хосок раскрывает двери, ведущие в покои Чонгука, и бросает беднягу на ковёр, прямо в центр. Чимин, до этого сидевший и поедающий хурму, чуть не давится. — Что ты делаешь? — Чимин слезает с кровати, аккуратно, так, чтобы не задеть Чонгука и помогает бете подняться. — Зачем ты так с ним? И кто это такой, — Чимин подаёт ему его небольшой чемоданчик и извиняется. — Так вот, кто не даёт так долго умереть нашему господину, очень рад видеть вас воочию, — он кланяется омеге и совсем не обижается грубости альфы. — Ничего не понимаю, вы пришли, чтобы помочь Чонгуку? — Попробовать. — Не попробовать, а сделать, старик, — рычит Хосок, тут же получая в плечо от Тэхёна, который сразу тушуется, ловя злой взгляд. — Мой господин, тяжело быть во всём уверенным. Если я сказал, что попробую, это не значит, что я сказал, что не помогу. Я сделаю всё, что в моих силах. Я очень надеюсь, что наш император скоро встанет на ноги, — бета подходит к кровати Чонгука, который казался ему до этого таким недосягаемым, страшным и великим, а сейчас видит перед собой воина, что борется за жизнь и который не хочет уходить. — Кровь господина, которую вы мне прислали, действительно была отравлена, я решил ещё раз удостовериться, какой это был яд. Я долго искал возможное противоядие, у меня появилось несколько, но после каждого, — он берёт руку Чонгука и переворачивает ту, желая сделать надрез. — Прошу, не бойтесь, я знаю, что делаю. А вы, господин, не во всём ищите измену, — Хосок фыркает и отходит к окну, кидая взгляды на «лекаря». — Так вот, я продолжу. После каждого не было результата, мои подопытные умирали, не прожив и суток, — Чимин прикрывает рот рукой, а Тэхён становится рядом с бетой, чтобы Хосок его не прибил. — У тебя одна попытка, потому что если твои травы не помогут, то я тебя на дыбу вздёрну, — больше Хосок не говорит ни слова. Старик, улыбнувшись, просит не беспокоиться, особенно Чимина, учитывая его положение. Но омега не отходит от него и всё контролирует. — Я не сделаю ему больно, — говорит он Чимину, берёт маленький ножичек и собирается сделать надрез. Омега понимает, что так надо, поэтому не сопротивляется и смотрит. Бета наносит мазь вокруг надреза, пока струи крови падают на такую идеальную постель. Он мочит бинты в своём отваре или чём-то ещё, а потом прикладывает к ране. Такое он повторяет и со второй рукой. — За ним надо присмотреть, должна подняться температура и он начнёт бредить, — совершенно спокойно говорит Инхо, пока Чимин, сделав знак рукой Хосоку, останавливает его. — И какова вероятность того, что он очнётся? — бета улыбается Чимину и, положив свои инструменты, подходит к нему. — Вероятность может быть разной, главное, как мы составим условие, — Чимин кивает. — Я хотел сказать спасибо вам за отвар, теперь я понимаю, у кого взял его Тэхён, не знаю даже, как вам отплатить. Я стал хорошо спать и проблем с аппетитом у меня нет, — омега кланяется, а старику неловко становится. — Ну что вы, господин, в этом нет моей заслуги, а всё принадлежит природе. Лучшая плата будет ваша улыбка и крепкое здоровье. Не переживайте насчёт вашего мужа, здоровье у него крепкое, а главное есть вы, потому что по-другому я не могу объяснить, как он выжил после яда, от которого противоядий нет. — Но тогда как вы ему помогли, — не понимает Чимин и снова грустно становится. — То, что я сделал, — не противоядие, оно просто поможет мне, а остальное зависит только от нашего императора, от его организма, захочет ли он бороться или нет. — Если ему будет хуже, — предупреждает Хосок, стоя у стены и из-под лобья смотря на бету. — Да, мой господин, я помню слова про дыбу, — он улыбается и говорит, что ему нужно идти, но он скоро вернётся, чтобы проверить самочувствие Чонгука, на что Хосок рычит и говорит, что бросит его в темницу, чтобы снова не сбежал. И в разговор встревает Чимин, которому порядком поднадоели эти странные склоки: — Слушайте, я прикажу Беку, чтобы он вас разместил, — устало говорит Чимин и смотрит на Тэхёна. — Тэ, пожалуйста, позаботься о госте и позови Бека. — Да я всё сам сделаю, ты не нагружайся, а иди отдыхать, а то за целый день только и делал, что разговаривал с господином, — Чимин говорит тихое «спасибо», а Тэхён любезно просит Инхо последовать за ним. Хосок, смерив его взглядом, остаётся рядом с Чимином, который, тяжело выдохнув, садится. — Думаешь, это поможет ему? — кивает Хосок в сторону Чонгука. — Я верю в любые средства, даже если бы колдун заклинание прочитал и сказал, что завтра он встанет, я бы поверил. Я устал без него, мне нужно моё сердце.

***

Чонгук просыпается от ужасной боли в голове. Он морщится и приподнимается, осматривается. Тихо, даже ни намёка на жизнь. Он удивляется, что в такое время и дворец не живёт, даже Чимина под боком нет. Альфа, ворча, встаёт на ноги и, что есть силы, зовёт стражу, но ответа нет. Тогда он ковыляет до дверей, придерживаясь за бок, отворяет её и видит трупы своих же стражников. Он не понимает, что это значит, поэтому, вспомнив, где последний раз оставлял свой меч, выходит. Состояние желает оставлять лучшего, его тошнит, а во рту пустыни страшные, каждый клочок просит воды, но не сейчас, не время. Его сердце бешено бьётся, когда, выйдя в гарем, он находит только трупы. До этого красивые лица исказились гримасой боли, все они исполосованы, ткани разрезаны, даже плача не слышится. Слуги, стражники да все сейчас мёртвым ковром лежат перед Чонгуком. Перед глазами одно лицо, на устах одно имя. Он боится, он подрывается и тут же останавливается, найдя труп своего друга, своего верного товарища, своего брата. Чонгук садится на колени перед ним и встряхивает за плечи, зовёт, а в ответ мертвецкая тишина. Чёрную Смерть нельзя победить, просто невозможно, даже от чумы нет от лекарства, а тут Чон Хосок. Он не может так просто уйти, Чонгук не готов с ним расстаться, они ещё толком ничего не сделали. Он не готов потерять друга, который семьёй стал. Его рука откинута в сторону, альфа за ней прослеживает и видит правильное лицо Тэхёна, который так же протянул руку. У омеги глаза закрыты, а на лице улыбка, потому что он умирал, смотря на любимого человека. Чонгука будто холодом обливают, он отшатывается и закрывает глаза руками. Он хочет, чтобы это всё ему снилось, он пару раз даже бьёт себя для пущей надёжности, но не выходит, он чувствует свои касания, видит это всё своими глазами, стоя по колено в крови своих людей. Он бросает меч и плетётся дальше, продолжая держаться за бок, который безумно болит, раны кровоточат, особенно две на руках. Он, скрипя зубами, поднимается по лестнице, превозмогая боль, надеется добраться до него, до того, кто его день озаряет, того, кто кажется ему самым любимым, без него и день не проходит, без его улыбки задохнуться можно, а от его касания сгораешь. Он пытается вдохнуть его запах, но только один запах вонзается в ноздри, от которого Чонгука впервые страшно тошнит. И вот он, тяжело дыша, стоит у дверей и, надавив на них, открывает. Его жизнь, его любовь, его смысл, его малыш, крохотное чудо, ради которого он пожертвовать не только собой, но и всем, что имеет, его омега, его муж, его счастье лежит. Просто лежит, будто спит. Чонгук подрывается к нему, целует, трясёт за плечи, но мёртвые не разговаривают. На груди красное пятно расползается дальше, нож оттуда торчит, который Чонгук даже не в силах выдернуть. Он шепчет его имя, как заговорённый. Одно лишь «Чимин», одно лишь «кроха» шепчет, встать просит, открыть глаза или накричать на него за то, что так долго сам спал, что долго выбирался из собственных лабиринтов, но нет ответа. Чонгук вертит головой, когда замечает своё дорогое, нежное, любимое и невозможное счастье, которое осталось от прошлого, которое он берёг и от бед защищал. Хан точно спит, убеждает себя Чонгук, ведь он ребёнок, дети любят спать. Ведь так? Он просто устал, поэтому прилёг рядом с Чимином отдохнуть, и теперь они оба спят мёртвым сном, что даже Чонгук не в силах их разбудить. Просто сон. В реальности такого не может быть. В реальности Чонгуку не может быть так больно. Он сидит на коленях и прижимает два любящих сердца, те самые дорогие омежьи сущности, которые он берёг. Он кричит или плачет? Он задыхается, он умирает, кажется, но это всё неправда, потому что он всё ещё чувствует. Холодная рука с кольцом на руке лежит в его и не шевелится. — Прости меня, прости, — шепчет, молит. Кричит, разум теряет. Он сам себя казнит сейчас, смотря на два тела, лежащих перед ним. Он потерял свою любовь. — Давай, раскрой глаза, я хочу утонуть в твоих глазах, пожалуйста, я большего не прошу, кроха, мальчик мой, пожалуйста… Чонгука прерывает плач. Детский плач, который доносится из-за его спины. Альфа еле оборачивается и видит люльку, в которой плачем ребёнок. Первая мысль — откуда в покоях Чимина ребёнок, чей он, почему он жив, когда ни одной живой души нет. Себя Чонгук считает мёртвым давно, хотя и мёртвым, который чувствует. Он несёт себя к ребёнку и, упав на колени, убирает занавесочку. И в этот момент ему кажется, что два раза умереть всё-таки можно. Перед ним лежит точная его копия, крошечная, но с такими же глазами, таким же причудливым носиком. Чонгук роняет слёзы, которые попадают случайно и на ребёнка, но он их стирает большим пальцем, который перемазал в крови, но уже неизвестно чей. То ли своей, то ли чиминовой. Малыш снова плачет, а Чонгук не знает, что делать. Впервые не знает, что надо делать. Это не поле боя, хотя бой точно был в его дворце, это ребёнок, который тянет к нему ручки, не переставая плакать. Альфа косится на мужа, надеясь, что тот сейчас встанет и подойдёт к нему, всё объяснит. Чонгук злится, кричит Чимину, чтобы тот прекратил играть и подошёл уже сюда и всё объяснил, но тишина. Она вечная спутница, она преследует его. Ему никто не отвечает. Тогда Чонгук берёт малыша на ручки и, стоило того поднять, как он сразу замолкает, будто признаёт в Чонгуке родного. Альфа качает его на руках и, сидя на полу, просит успокоиться. Он не перестаёт смотреть на него, он будто свою копию видит, от этого страшно. Рядом с люлькой Чонгук находит записку, от которой слёзы начинают литься, а крик становится немым. «Малыш Мингу. У него, как ты можешь заметить, твои глазки. Я даже не был удивлён, когда первый раз взял его на руки и увидел твой взгляд. Местами он напоминает тебя, характер явно не мой. Снова ты, Чон Чонгук, снова не отпускаешь меня, везде ты есть. У него и носик с лёгкой горбинкой, как у тебя. Ох, забыл сказать, что это альфа, хотя ты точно это понял, ведь своего ребёнка легко узнать. Извиняться за то, что назвал его сам, не стану, потому что ты бросил нас, а мы все скучали. Но мы каждый день всё равно надеемся, что ты очнёшься. В империи творится просто беда какая-то, Хосок постоянно пропадает, старается решить вопросы, но его всё равно мало. Тэхён кричит на него, потому что тот не бережёт себя, говорит, что больше целовать его не будет, но ты же знаешь Тэхёна лучше, знаешь, что он точно не сдержит такое обещание. Твой сын любит кричать, а ещё хватать всех за волосы, Хосоку он уже выдернул их, на что тот обижался на него, но потом простил. Простил малыша! Неспокойно и на границе, много врагов появляется, от которых тяжело избавляться. Намджун держит нейтралитет, хотя я уверен, что тот точно захочет империю разделить. Юнги в письмах упоминал, что и у них беспокойно, потому что один из сильнейших правителей одной ногой в могиле, а его империя — лакомый кусочек. Но Хосок показал им лакомый кусочек, только так, пятками сверкая, убежали. Но Намджун меня всё равно беспокоит, хоть Юнги и говорит, что сейчас он сделался с ним мягким. Но это с ним! А он же ещё и император, которому важно расширить границы своей империи… Я очень боялся, как Хан отреагирует на появление братика, но он оказался лучшим братом. Постоянно рядом и всё просит с ним поиграть, а тот постоянно спит или кричит, поэтому пока что этого не выходит, но он не унывает и говорит, что обязательно наиграется, когда тот подрастёт. Он читает ему книжки, которые ты ему когда-то читал. Он сказал, что таким образом устанавливает связь между вами. Я очень по тебе скучаю, Чонгук… Очень, пожалуйста, мы по тебе скучаем. О, а ещё…» Он не дочитывает. Слёзы льются из глаз и попадают на бумагу, он хочет сжать кулаки, закричать, но он только и может смотреть на своего сына, который, посасывая нижнюю губу, уже спит на его руке. Как так произошло, что случилось в этом дворце, что не оставили никого, кроме этого ребёнка и его. Чертовщина, которой нет оправданий и которую Чонгук не станет искать. — Я скучаю, — отдаётся эхом в голове. — Чонгук, я скучаю, — кто-то будто касается его плеча. Он сходит с ума. Ему надо проснуться, надо открыть глаза. Но он их давно открыл…