Новороссийская республика 1905 года

Молочная «борода» уже наполовину скрыла горы, а ледяной ветер всё чаще вырывал из рук прохожих бумаги или газеты. Особенно маленьких и «тонких» детей порой даже сдувало в сторону, но чуткие родители тут же их ловили, не позволяя попасть под колёса проезжающей повозки или копыта лошади. В маленькой, но довольно уютной квартирке Антонины Сергеевны всегда было тепло, всегда пахло чем-то вкусненьким, а на столе часто ждали свежеприготовленные пирожки или пряники. Вот и сейчас Новороссийск сидел за столом в маленькой кухоньке и, на своё удивление и на радость Антонины Сергеевны, допивал уже третью чашку тёплого чая, в другой руке держа ещё тёплый оладушек. Варенье – клубничное, и Новороссийск до сих пор помнит, как помогал тащить семь киллограмм пахучей ягоды, а затем перебирал её от хвостиков и всяких жучков. Кажется, запах кипячëнной клубники надолго застрял в его памяти. Самое ужасное было – закручивать банки, а перед этим их ещё и кипятить. Ну вот зачем кипяток такой горячий, а крышки такие плотные? — Жалко, конечно, что Тимурочка уехал так скоро, — Антонина Сергеевна долила себе немного душистого, ягодного чая из бело-голубого заварника, расписанного всякими веточками. Это был подарок на юбилей и старушка до сих пор хранила его с трепетом и даже связала шапочку, которая очень мило накрывала чайник. — Его правда так скоро позвали родители? Надеюсь, ничего страшного не произошло? Голос её звучал взволнованно, а сама она даже чуть-чуть наклонилась вперёд. Новороссийск хотел уже поднять на неё глаза, но вовремя опомнился: Антонина Сергеевна очень испугается, если увидит его красные глаза, поэтому-то он и старался реже встречаться взглядами и уводил их то в пол, то просто в бок. — Да, — дожевывав уже шестой оладушек, Новороссийск запил его большим глотком и решил всё же дополнить ответ: — с ним всё в порядке, не беспокойтесь. Он скоро вновь приедет, вот увидите. Он не верит. Не верит в свои слова о том, что Геленджик в полном порядке; не верит, что он ещё хоть раз вернётся. Хотя, может к Антонине Сергеевне и приедет, но к нему – нет, уж слишком обидные слова Новороссийск тогда сказал. Он беспокоится, беспокоится за его сохранность. «Что за мужчина там был? Почему Тимур так легко пошёл с ним невесть куда? Что с ним теперь? А главное – в порядке ли он?» — именно такие вопросы крутились каждые полчаса в голове, но ответа они не находили. Очень жаль. Все-таки свою вину Новороссийск признавал, но так просто сорваться и приехать к Геленджику он попросту не мог – из города сейчас довольно сложно уехать, а ребёнка, да и без сопровождения взрослых уж тем более не выпустят. Да и где Вы найдете извозчика, который будет готов отвезти Вас в соседнее село в нынешней то обстановке? Если же Вы думаете, что Новороссийск не пробовал, то вы сильно ошибаетесь. Отправить, как Новороссийск и хотел, письмо с расспросами о состоянии и местонахождении? Поздно, Советы закрыли все почтовые отделения в городе. С самого утра неумолимо болела голова и чесались глаза. И это очень сильно волновало – это всё явные предвестники какого-то митинга или забастовки со стороны рабочих. От резкого грохота, кажется, пушки Новороссийск и Антонина Сергеевна вздрогнули почти синхронно. Вот и началось то, чего так боялись многие горожане: вооружённое восстание рабочих цементных заводов, порта и железной дороги. Толпа была до того большой, что занимала чуть ли не всю Серебряковскую улицу и надвигалась с двух её сторон. — Ох, батюшки-и, что же это творится-то, — Антонина Сергеевна закачала головой, побольше раскрыв шторы. — Что же происходит то? Совсем с ума посходили люди бедные. Новороссийск, нахмурив брови и стиснув зубы, продумывал план, как же выйти на улицу и не привлечь лишнего внимания. Руководствовался он лишь одной логикой: «Раз я олицетворение этого города, то должен быть в курсе всех событий, происходящих в нём», да и, чего греха таить, природное любопытство тоже играло большую роль. — Антонина Сергеевна, я быстро к себе сбегаю, а то, — немного замялся, — окно забыл, кажется, закрыть. А ведь на улице холодно, ага? Не дождавшись ответа, он быстрым шагом, стараясь не казаться подозрительным, пошёл на выход. Квартиры были напротив, поэтому сильно одеваться не нужно было: всё равно через пару секунд ты попадёшь в такое же тёплое помещение, из которого и вышел. Улица встречает сильным ветром, от которого подъездная дверь громко хлопает, но по сравнению с шумом и криками на улице, этот хлопок казался до того тихим, будто пролетел маленький комарик над ухом. За ночь бóльшая часть снега, выпавшего 19 числа, расстаяла и на улице появились большие лужи. Аккуратными шажками Новороссийск стал подходить к выходу со двора прямо на Серебряковскую улицу. Большой поток людей с красными знамёнами и аккуратно идущий оркестр посередине – вот, что попало первым на глаза. На самом большом плакате, который несли двое мужчин было написано: «Рабочий класс гор. Новороссийска еще покажет свою силу и мощь!». Остальные плакаты были либо почти о том же, либо содержали нецензурную брань и чьи-то фамилии. — Свежая газета! Све-жа-я га-зе-та! — молодой паренёк лет шестнадцати ходил по дворам – наверняка, чтобы не попасть под ноги митингующим, да и для бóльшей продажи своего товара – выкрикивал и размахивал газетой в воздухе. — Что происходит в городе? Кто прав, а кто виноват? Ответы на все ваши «почему?» и «зачем?»! Подходите, не стесняйтесь! — подбежав к какой-то женщине, он, будто шепча ей на ухо, предложил: — Вы не пожалеете, прикупив этот выпуск. Всё ваше любопытство вмиг исчезнет, когда Вы прочтëте новости. Женщина на это лишь что-то буркнула и пошла дальше, чуть задрав голову. Паренёк-разносчик закатил глаза и глазами стал искать новую «жертву». На глаза попался, будто специально, Новороссийск с раскрытым от удивления ртом. Широкими и быстрыми шагами, газетчик подошёл к ребёнку. — Газетку не желаете? — сказал он довольно резко, отчего Новороссийск даже вздрогнул. — Приношу извинения, если напугал. В голосе и правда звучали нотки вины, даже нервная улыбка промелькнула на лице, но газету парнишка продолжал протягивать вперёд. Он был довольно высок, широкоплеч и, стоит признать, красив. Что он делал на столь неблагодарной работе – загадка. Хотя, пару предположений выдвинуть можно. Первая: его семья еле сводит концы с концами, поэтому его, как самого старшего или же как одного из старших, отправили зарабатывать любым путём деньги. Вторая: он съехал от родителей в город из какой-нибудь станицы для поисков лучшей жизни. Можно, конечно, предположить ещё уйму вариантов, но, дорогие читатели, оно вам нужно? — Да, пожалуйста, — Новороссийск полез в карман в поисках хотя бы пары монет. Всё же он явно не думал, что будет покупать что-либо, поэтому и не взял с собой денег.

***

Чей-то свист отрывает от газеты и заставляет вздрогнуть. Сердце пропускает удар, а кончики пальцев холодеют – то ли от холода, то ли от страха. Справа от него трое крепких мужчин, явно в подвыпившем состоянии, идущие прямо на него. Дурная реакция на страх: оцепенеть на месте и ждать своей участи. — А ты чë тут делаешь, изменник? — один из мужчин, который был впереди всех и будто являлся лидером, вальяжно идёт вперёд. От страха не удавалось увидеть куда же он смотрит, но всё чутье показывало, что именно на него и сейчас произойдёт что-то ужасное. — Тебе заняться нечем, пьяница? — слышит под самым ухом ещё один мужской голос и резко, до хруста позвонков, поворачивает голову влево. Казак. Простой, обычный казак, возрастом не больше тридцати трёх лет. Он опускает голову вниз, прямо на ребёнка и вскидывает брови. — А ты чегой-то встал? Не видишь, тут взрослые разбираются. Эти слова служат будто пинком, холодной водой, которая приводит в чувства. Новороссийск тут же идёт вперёд, даже не оборачиваясь назад. Каждый шаг, каждый удар сердца отдаются в пустой голове. До ушей доносится матерная речь, а собственные ноги не слушаются и немеют, не дают сделать и шагу. Доходит до того, что Новороссийск просто заходит за очередной дом и прислоняется к его стене. Он не отошёл далеко, поэтому ему, пусть и неразборчиво, но слышно, что спор между мужчинами и казаком длится до сих пор. «Но ведь трое на одного – нечестно, — теребя рукав шубки и слушая происходящее, думал Новороссийск. — Но казак разберётся. Он же из казаков, а они сильные. У него и шашка, и навыки, и здравый ум есть, в отличие от тех мужчин». Но какая-то внутренняя тревога присутствовала и участилась, когда до ушей перестали долетать громкие слова и маты. Если не принимать во внимание остальные звуки улицы – ржание лошадей, крики извозчиков и только успокоившихся митингующих – то наступила полная тишина; но какой-то хохот всё же доносился и это удивляло. На свой страх и риск Новороссийск выглянул из своего убежища и постарался найти глазами тех мужчин и казака, но никого не было. Даже простых прохожих – проулок был пуст. На всё ещё ватных ногах он выходит и, сам того не осознавая, идёт прямо на то самое место, из которого только недавно ушёл быстрыми шагами. Смотрит во все глаза в поисках хоть чего-то, что расскажет ему о произошедшем и, к огромнейшему сожалению, находит. Находит такóе, отчего вскрикивает и закрывает лицо руками. Прямо перед ним, в каких-то десятках метров, лежит труп только что убитого человека. Тёплая, тëмно-алая кровь растеклась прямо по асфальту и образовала большую лужу. Зрелище было и правда отвратное: тот самый казак, которому случайно довелось встретиться с тремя пьяными мужчинами, сейчас лежал на спине с воткнутой шашкой в грудь, рядом с сердцем. Эта шашка принадлежала ему, в этом сомнений нет. Похоже, он достал её, дабы защититься или же припугнуть, но сам погиб от её острого лезвия. Чем дольше он смотрит на этот труп, тем сильнее зрение теряет фокус, а чужое лицо становится похожим на знакомое – Екатеринодара. От этого он вновь вскрикивает и сильно зажмуривает глаза, но тотчас открывает, надеясь таким образом разбить эту иллюзию. В голове сразу возникает образ Екатеринодара, которого точно также сразил какой-то рабочий и от собственных мыслей становится страшно и тошно. Конечно же, здравый смысл подсказывал, что Дарен слишком уж опытный казак, которого ещё нужно постараться, чтобы убить или хотя бы покалечить, но от этого не становилось лучше. Та самая газета, которую Новороссийск держал в руках и с таким интересом читал, сейчас лежала на земле и впитывала в себя чужую кровь. Она выпала из рук ещё при первом взгляде на труп. Ком встал в горле, удушающая верёвка обвила шею несколько раз и при каждом вдохе затягивалась лишь сильнее, перекрывая доступ кислорода. Уже хочет уйти от трупа, да и от самого места куда подальше, обмыть лицо холодной водой, а затем выпить несколько кружек горячего чая, но чувствует сзади сначала какую-то большую преграду и надеется, что это просто стена, которую Новороссийск сразу не заметил. Надежда испаряется так же быстро, как и появляется, когда в нос ударяет явный запах алкоголя, а чья-то чужая рука хватает и сильно сжимает чуть ниже плеча. Сомнений нет – это не стена, а запах указывает на то, кто стоит сейчас позади. — Так-так, — мужчина грубо дёргает ребёнка за руку и поворачивает к себе лицом, — ты чë забыл здесь, малой? Знакóм что-ли с этой тварью? — головой указывает за спину Новороссийска и ещё раз дёргает за руку. — Отвечай: родственник ты его или кто? — Я-я, — глаза заволокло туманом, а дыхание будто сошло на нет, — не знаю этого человека. Я просто... потерялся, вот и всё. Думал таким путём на главную улицу выйти, а тут... это. На мгновение Новороссийску даже показалось, что вся его довольно короткая жизнь пролетела перед глазами: вот его первое знакомство с Екатеринодаром, смерть «папы Николая» , первый корабль... Вот сейчас и наступит конец. Сейчас его ударят по голове, а там может и заколют чем попало. И не увидит он больше ни Екатеринодара, ни Геленджика, ни Антонину Сергеевну. Никого. — Ой, Валер, отпусти ты его, — второй мужчина – повыше остальных и более стройный, довольно неприятной внешности, с глазами навыкат, обратился к «лидеру». — Нахрен он нам сдался, наверняка бестолковый и безденежный бродяга. — Э, нет, Мих, погоди, — третий мужчина – низенький, самый толстый из остальных и с лысиной, блестящей из-под шапки, – взял ребёнка за вторую руку и дёрнул на себя, выхватывая его из рук «лидера». Из-за своего низкого роста ему не требовалось нагинаться, чтобы что-то сказать. — Малой, твои родители за кого? За Советов? Да не боись ты, не побьëм мы тебя, тот казачишка слишком уж разговорчив был, вот мы его и того, э-э-эх. Всё трое мужчин рассмеялись, да так громко, что по спине поползли противные мурашки, а через остальное тело пробежала дрожь. — Конечно же за Советы, за кого же ещё быть? — страх всё больше окутывал тело, да так, что ещё пару мгновений рядом с этими людьми и он упадёт в обморок или расплачется. — Можно я домой пойду, пожалуйста, меня ждут. Как бежал домой и зашёл в квартиру – не помнит. Помнит лишь записку от Антонины Сергеевны, вложенную в дверную ручку: «Коленька, зайди ко мне, пожалуйста, как будешь дома». И он зайдёт, зайдёт, как только уймет дрожь в руках и голосе, придумает какую-нибудь историю про свой резкий побег на улицу и успокоит наверняка распереживавшуюся старушку. А после напишет в своём дневнике всего пару строк:

«20 декабря 1905 годъ

Сегодня день былъ просто отвратительный. А в «Планы на завтра» напишет одно-единственное слово, конец которого немного поплывёт от усталости рук: Выжить.» Уснёт ближе к полуночи, из-за стоящего перед глазами ужаса, увиденного сегодня.