Тень бесконечности.

У всякого безумия есть своя логика. (с) У. Шекспир

POV Ноэль Миллер (часть 1)

Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. Тихое, беспечное, ровное. В глубине комнаты, сквозь навалившуюся вязкую темень ночи, пыталось пробиться тиканье настенных часов. Утонув в эфире замкнутого пространства, до слуха приглушённо доносилось лишь сухое шуршание секундной стрелки, встречающейся с очередной засечкой времени на своем пути. Время… Абстрактное измерение бесконечности, подвижный образ вечности. Оно петляет и путается…Спотыкается… И снова стремится куда-то, сменяя мгновение одно на другое… Уносится безвозвратно… С одним лёгким взмахом ресниц… С едва уловимым вдохом и выдохом… С очередной отгоревшей зарёй уже постаревшего, но щедрого солнца… Время незримо течёт в ритме секунд. Отсчитывает час за часом. Плавно перетекает от завтрака к ужину, от заката до рассвета, от рождения к смерти… Но не для меня… Я уже давно перестал отслеживать множащиеся в часы секунды. Дни, недели, года… Я утратил к их счёту всяческий интерес. Ценность времени померкла для меня в атраменте ночи. Рассыпалась, как песчаный замок. У меня была, есть и будет вечность. Тьма навсегда стала моим миром, а ночь - верной подругой. Звуки, вплетённые в тайну ночи, не осмеливались нарушить мой покой. Даже часы на какой-то миг замедлились. Секундная стрелка словно закисла, перестала отщёлкивать время. Наступил момент, когда внезапно я почувствовал невыносимую, глубокую пустоту. Даже не пустоту, а безмолвие… Не отчаяние, а неподвижность… Словно во мне самом, наряду с часами, без каких-либо весомых причин остановились все процессы. Стало непонятно — жив я или мёртв. Одна лишь тихая печаль мелькает по чему-то далекому и безнадёжно забытому… Завихрения времени закружили меня, создавая замысловатый узор выцветших воспоминаний. Я видел, я ощущал, я находился там, где размытые от времени ответы на тысячи вопросов постепенно возвращались ко мне. Прикрыв глаза, расслабился, позволяя потоку унести мой разум в далёкое прошлое, уже измеряемое веками…

***

Вечерний воздух вдоволь насытился свежестью. Холодное дыхание Темзы пронизывало весь Лондон, пробирало его до самых костей. Плотный, молочного цвета туман опустился на улицы притихшего города. Как невесомое покрывало из множества тончайших паутинок. Осенью, отслаиваясь от засыревших подворотен, он бесшумно выползал и свободно хозяйничал почти каждый вечер, вбирая в себя потемневшие городские линии. Туманность — своеобразный акцент осенней столицы, его визитная карточка. Тёмные воды Темзы хранили мрачное, но, в то же время, величественное спокойствие… Они едва двигались, словно боялись испачкаться, брезгливо соприкасаясь с грязной линией городских нечистот. Плотная жидкость текла лениво, сонно, продолжая дремать на ходу. Окрестные пейзажи вторили дрёме реки и невозмутимо засыпали, убаюканные мирной вечерней тишиной. Их покой нарушали лишь редкие всплески воды, бьющейся о кромки суши. Дрожащий, раздроблённый свет одиноко горящих факелов и лучин, и без того неяркий, сделался едва различимым для глаз. Люди спокойно спят в тёплых объятиях стен своих домов. Они безнадёжно слепы, чтобы увидеть нечто важное… Тайну, надёжно прикрытую от любопытных глаз… Словно фантомы они шатаются во тьме, спотыкаясь о собственные страхи и предубеждения. Мне было 42 года, вернее моей человеческой оболочке. Я неуверенно шёл, скрытый темнотой переулка, вдоль плотно навалившихся друг на друга домов. Мрак, какая-то особенно волнующая тишина… В высокомерных лабиринтах улиц, вымощенных булыжником, теперь не встретить прохожих. Только неразборчивый шёпот ночи... Её сырое дыхание… Район города, в котором я оказался, служил прибежищем для всякого сброда. Столичные жители, имеющие хоть каплю здравого рассудка, спешили поскорее унести отсюда ноги, едва солнце устало заваливалось за линию горизонта. Во всяком случае, так поступали те из них, кому была дорога собственная шкура. Моя беспечность тогда сыграла со мной злую шутку. … История моего рода примечательна благодаря Джону Миллеру. Ему был присвоен титул герцога Бедфордского королём Генрихом IV. Он был видным деятелем Столетней войны и регентом Франции. Однако, герцогский титул был отозван, потому что Джастин Миллер, мой прадед, промышлял двурушничеством . Мой отец был помещиком, владеющим огромными угодьями. Это несметное богатство должно было стать моим по праву наследования. … Жизнь аристократа не должна была выбиваться за рамки установленных воспитанием и обществом догм. Любое отклонение от нормы осуждалось в будуарах знати. Считалось аморальным. Как и когда появляется шкаф, и откуда в нем берутся скелеты? Ответ прост. Элемент мебели присутствует изначально, а секретны и тайны накапливаются в его внутренностях постепенно. Привлекательный, обаятельный и богатый мужчина никогда не будет обделён женским вниманием. Но тогда я почему-то выбрал связь с замужней. Сильвия. Наши отношения — сплошной фарс, лишённый романтики. Влечение, не более. В час утех в её глазах угадывалась особенная грусть, предварительная обречённость. При этом факт замужества её никак не останавливал, только добавлял нашей порочной связи остроты. Муж Сильвии — старик. Для него она была, не более чем предметом интерьера. А она… она молода и прекрасна, как сама луна. Мы встречались в душных, насквозь провонявших запахами немытых тел и табака трактирах на окраинах Старого города. Ведь встретить там знакомых было невозможно. Неожиданности исключались. В тот день всё сложилось одно к одному. Позднее мою голову часто посещала мысль — какой могла быть моя жизнь, если б тогда я благоразумно покинул трактир вместе с Сильвией. Отправив её домой ещё засветло, почему-то решил вернуться. Забылся, засиделся. Мог бы остаться там на ночлег. Выпитые две пинты сидра насильно несли мои ноги в сторону дома. Ночь небрежно рассыпалась по городу. Её плотная туманная взвесь оседала на зубах. На улице стояла такая тишина, что было слышно волнующуюся в венах кровь. Ни души… Он напал на меня со спины, впился клыками в шею. Я зарычал от ярости и неожиданности, ударил его с силой локтем. Тот даже не дёрнулся. Только ещё крепче вцепился в меня, жадно пил мою кровь. Звуки быстрого глотания в окружающей тишине казалось вот-вот лишат слуха. Мною овладел неудержимый страх, который контрастировал с равнодушием нападающего. Каждый новый вдох провоцировал нарастание ужаса. Всё казалось нереальным. Издёвкой, чьей-то жестокой фантасмагорией. Взамен на мою кровь он подарил мне вечность. Я прожил уже много человеческих жизней… Видел разные судьбы, разные мечты, надежду, смерть… … Воспоминания отбросили меня к обращению. Оно калёным железом въелось в мою память адской болью по всему телу, сухостью во рту, доводящей до безумия. Я перестал быть человеком. Исследуя своё тело, я заметил отдающую белизной кожу, остроту небольших клыков среди ровного ряда зубов и блеск в темноте словно отполированных ногтей. Во мне утратилось всякое ощущение боли… Время шло и в то же время остановилось. Помню, как долго скитался в полном одиночестве, всячески избегая людей. Я переживал каждодневный голод и мучился от палящих лучей рыжего солнца. Хотя мне было приятно чувствовать его тепло, исходящее от первых утренних лучей. Оно словно укрывало и укутывало меня. Я совсем одичал, вел себя словно загнанный зверь, крадя куриц или гусей в прилегающих к городу деревнях. Жалкие остатки разума, не утонувшие в ощущении дикого голода, подсказывали, что нужно вернуться в Лондон. Найти там того, кто мог бы помочь разобраться в моём состоянии, кто мог бы научить жить в согласии с приобретённой сущностью. Все новообращённые быстро понимали — способны они оставаться в тени или могут лишь двигаться от одного населённого пункта к другому, выжигая свой путь кровью своих жертв. Те, кто мог себя контролировать, оставались в так называемых общинах и точно соблюдали установленные в них правила, другие — старались убраться как можно дальше. Осевшие в городе вампиры не питали добрых чувств к своим кочующим товарищам. Для них сохранять инкогнито в городе — первостепенная задача. Моего наставника звали Эрнаст. Внешне он годился мне в отцы. Старик, на вечность состарившийся, но все же невероятно бодрый духом. Он жил в общине вампиров Лондона с незапамятных времен. Обучал вновь прибывших новичков всему, что знал и умел сам. По отечески ухаживал и оберегал. Эрнаст научил меня выживать без крови, не дал стать зверем. Помог сохранить человеческое: разум, чувства, манеры. Рассказал про Дары и как их развивать. Полноценно развить Дары я не мог. Они подпитывались человеческой кровью. Мысль нападать на людей страшила и отталкивала. Я невольно вспомнил того ублюдка, который обратил меня. Его нападение было сложно назвать обычной трапезой. Находясь в его власти, я чувствовал нечто нечеловеческое, инфернальное. Точно он был неконтролируемым зверем, голодающим несколько дней. Вампиры — не люди. Может, потому они «бесчеловечны», как принято говорить? Это странно – рассуждать о вампирах отстраненно, являясь при этом вампиром. Нет, я не такой! Мои этические и эстетические нормы в корне не соответствуют нормам вампира! Всё же я поймал себя на мысли, что говорить с осуждением о ценностях жизни кровососа, по меньшей мере странно. В каменных стенах города сложно было найти себе пропитание. Но я нашёл приемлемую альтернативу. Крысы. По своей численности они могли составить конкуренцию местным жителям. С наступлением ночи, украшенной воздушными прядями тумана, от их беспорядочно снующих тел оживала каждая подворотня. Они вылезали из своих нор в поисках пропитания, не подозревая, что сами могут оказаться чьим-то ужином. Я крался осторожно вдоль стены, покрытой мхом и влажной ночной испариной. Ни одно моё движение, ни один мой шаг не смели нарушить царившую здесь деловую возню. А потом… С минуту вампир и крыса смотрели друг другу в глаза. Хищник прыгнул. Клыки моментально вонзились в жертву. Послышался противный писк, поражённой жертвы. Я почувствовал одуряющий запах крови — смертельный запах, теперь хорошо знакомый мне. Я прижался губами к взъерошенному тельцу и начал пить кровь, которая, пульсируя, вытекала из ранок. Одна, другая, третья… Наевшись и опомнившись, почувствовал во рту клоки шерсти. Окатило жгучее отвращение, но вместе с тем и глубокое удовлетворение. Я жил… А затем появилась она, Эмма…