Dead or alive

Isn't it lovely, all alone

Heart made of glass, my mind of stone

Tear me to pieces, skin to bone

Hello, welcome home

Никому не нужен Эдвард Тич — мальчик, с наполненными жизнью глазами, ярко чувствующий лишения несправедливого мира, своими руками сотворивший того, кого боялись и уважали, ненавидели, желали, кому при встрече голодно заглядывали в рот. Он заставлял замирать сердца, отнимал жизни, оставлял запах дотлевающего в трубке табака и едкого пороха, оседающего на нёбе. И этот мальчик корчился на полу в луже собственной крови, исторгнутый из светлых грез о завтрашнем дне, вернувшийся с небес на землю, ибо красивое — не для таких как он, а он заслужил быть тем, кем его родили — безродной дворнягой, пытающейся урвать последний кусок хлеба. Мальчик захлебывался слезами, побелевшими пальцами тянул петлю с шеи, больше всего на свете не желая возвращаться в образ бездушного взрослого, которому чужды светлые эмоции и добрые поступки, который не умеет весело проводить время, испытывать слабость перед красивыми вещами, а, главное, взрослого, стыдящегося себя настоящего, потому что никому не нужен Эдвард Тич, море жаждет баюкать в своих объятиях Кракена, облизывая украденный корабль. И Иззи жаждет, с замиранием сердца предвкушая подъем капитана на палубу. Честно сказать, Эдвард надеялся, что это пресмыкающееся сдохнет, подавившись отрезанным куском плоти, но ненавистные скользкие гады умеют изворачиваться. Огонь в трубке вспыхнул и погас, в темноте выглядя чужеродным призраком, поселившимся в каюте. Здесь больше не пахло дорогим парфюмом, хорошим алкоголем и изысканным мылом. Доски, впитавшие табачный дым, иногда натужно скрипели и замолкали, когда Черная Борода, нет, уже даже не он, закидывал ноги на добротный стол. Вычурные капители на ножках он срезал ножом и выкинул в треклятое море, не приносящее отрады. Мужчинам не пристало плакать. Плачут только бабы – когда чем-то сильно расстроены или в полушаге от оргазма. Если мужчины и плачут, то кровавым слезами из пустых глазниц. Он грузно опустил ноги на пол и выпрямился во весь рост, направляясь на палубу. Море было неспокойным. На севере курились тяжелые свинцовые облака, царапающие брюхом воздушную прослойку между небом и водой. Неистовый ветер налетал отчаянными порывами, сокрушающими всякое сопротивление. Опытный пират ни за что не даст шторму застать себя в пути, и Кракен лишь недобро усмехнулся, облокачиваясь обеими руками о борт. Он ворвется бурей в Пиратскую Республику, влетит на гребне волны в эту смрадную клоаку отбросов общества, самых отмороженных людей, чтобы каждая шавка знала кто держит море за яйца. Иззи за его спиной приосанился, добавляя тем самым пару сантиметров вверх и еще пару вширь, занимая собой как можно больше пространства. Ногу он смог втиснуть в сапог и, на удивление, от нее не несло гниющей плотью. Заражение побоялось цепляться к насквозь проспиртованному, блюющему желчью Хэндсу. К тому времени у Кракена отросла борода, которую он окрасил в черный и теперь задумчиво перебрал жесткие волоски пальцами. До берега оставалось несколько миль – он выглядел сизой мутной полосой, рваной от трепыхавшихся на ветру веток. А на берегу их ждала выпивка, горячая жратва и бабы, может что-то еще, чтобы забыться, выкинуть из памяти последние недели. Где-то глубоко внутри тлело воспоминание о собственных вещах, поместившихся в ящик и Люциусе, несшем несусветную хрень про расставания. Сейчас его слова походили на бульканье, а лицо — мертвенно-синее лицо покойника — смотрело из-под толщи воды. В тот день Эд и Кракен уяснили одно золотое правило — выкидываешь кого-то из своей жизни, выкидываешь полностью, со всеми этими невероятно дорогими статуэтками, шелками и изнеженной командой. Не командой, а жалкой пародией на нее. С китайскими вазами династии Хуйцзы, насмешливо цветущим растением в горшке, с лепниной на камине. Все. Нахер. Неприятно заныло где-то в клетки ребер слева, Кракен поморщился. Больше похоже не на сердце, а на фантомную боль в области давно затянувшейся раны. Рангоуты за спиной натужно заскрипели, пощечины волн бились о борт, возвращая сознание к реальности. Порт Пиратской Республики был все ближе. — Это ваше время, ублюдки, — приободряюще рыкнул Кракен в сторону экипажа, благословляя на короткую передышка на берегу. — И постарайтесь не трахать свиней. — Есть капитан, — вторили ему голоса, подхватываемые очередным порывом штормового ветра, пригнавшего едкие дождевые капли. От непогоды хотелось скорее спрятаться под крышей. — Смотри, кто вернулся, — медовым голосом заметила Джеки, когда Кракен, собственной персоной, миновал порог ее заведения. За ним следом показалась широкополая шляпа, влажная от первых капель надвигающегося ливня. В баре по традиции было душно, шумно и многолюдно, но все они разом заткнулись, стоило экипажу «Мести» войти внутрь. Слава опережала прославляемых. — Добро пожаловать домой, — нарушила тишину Испанка, жестом призывая налить гостям. Вновь зазвеневше, разговоры обрушились шквалом голосов, надвигаясь со всех сторон какофонией звуков. Экипаж рассредоточился по периметру. Кто-то осел за стойкой, кто-то, видя знакомые лица, пересел к ним ближе, другие, в поисках наживы остались наблдать со строны и только Кракен, опрокинув в себя две стопки обжегшего внутренности рома, с третьей устроился в углу, закнув ноги на стол, пресекая сим жестом любые попытки составить ему компани. Оружие в кобуре красноречиво поблескивало, вызывая у Хэндса неприятные позывы в некогда простреленном колене. — Не будь у него в сердце такой большой дыры, я бы взяла его замуж. Руки любящей жены способны изгнать любую хворь, но боюсь, ему они не помогут, — поверх стакана поделилась наблюдениям Джеки, вместо собеседника глядя на щуплую девичью фигуру в большом плаще. С бородой эта стерва нравилась куда больше, но и без бороды могла откусить руку по локоть, а ведь у них все ещё осталось незавершенное дело. И пока Испанка жестом позвала к себе Бонифацию, где-то в море Стид Боннет отчаянно боролся со штормом на пути к Республике Пиратов.