If I’ve killed one man, I’ve killed two—— (The vampire who said he was you)

      Парни выступают, конечно, в самом конце, потому что жадные организаторы хотят максимально увеличить ажиотаж. Это было бы не так очевидно, если бы ведущий не объявлял каждые десять минут, что они «вот-вот выйдут на сцену», несмотря на длинный список артистов, выступающих до них. Да, это невероятно неуважительно ко всем остальным. Каждый раз, когда это происходит, все семеро парней будто сжимаются в себе всё сильнее. Тони лишь надевает свою лучшую улыбку повесы, откидывается на спинку кресла и демонстративно раскидывает ноги, как полный идиот. Ну, это же честно, да? В конце концов он даже оказывается благодарен этим жадным организаторам, потому что какой-то полуголый маньяк, вооружённый электрическими плётками — плётками, Карл! — каким-то образом прорывается внутрь и разрушает сцену, вероятно, убив молодую певицу, её танцоров и вокалистов. — Старк! — ревёт этот мужчина, щёлкая своими плётками, что, чёрт возьми, — выходи и умри! Мозг Тони… слегка зависает. Давненько он не был в серьёзном режиме, не приходилось действовать в мгновение ока. Итачи оказался феноменальным отвлечением, а эти семеро очаровательных парней — ещё большим. Что за… — ДЖАР, — говорит он в свои часы. — Принеси чемодан любым способом. Он в машине, — чёрт, он ведь не… — Куки, — зовёт он как можно спокойнее. Все семеро смотрят на маньяка, побелевшие и перепуганные. — Машина. Где машина? Парень не может оторвать глаз от сцены, его взгляд прикован к растекающейся по деревянным доскам крови. Он трясётся как осиновый лист. Итачи выскальзывает из своего кресла, передаёт Дая в руки Намджуну и крадётся к застывшему на месте парню. — Чонгук, — говорит он глубоким, успокаивающим голосом, будто ничего необычного не происходит. Он начинает говорить с ним по-корейски, достаточно громко, чтобы его слышали остальные шестеро. Что бы он ни сказал, это выдёргивает их из ступора. Юнги первым приходит в себя, за ним Чимин, затем Хосок. Намджун, Тэхён и Чонгук — самые трудные. — Чонгук, — повторяет Итачи, мягко проведя рукой по его волосам. — Машина, парковка, — выпаливает парень. — Место семь четыре, уровень два, часть Б. — Спасибо, — говорит он и передаёт данные ДЖАРВИСу. — Найди кого-нибудь, чтобы раскурочить эту чёртову жестянку и принести чемодан. Брось его через окно, я не знаю. Я отвлеку его. — Ты этого не сделаешь, — резко отвечает Итачи, его взгляд вспыхивает. Магия снова становится ощутимой, охлаждая воздух. — Ты слышишь меня? Сиди здесь, пока не придёт твой костюм. Я… — он скользит взглядом по детям, которые смотрят на него, как на последнюю надежду. Что ж, да. Маньяк уже взорвал самые большие выходы, а давка пока даже не думает утихать. Артисты сидят ближе всего к сцене, что значит, они не смогут сбежать, даже если попытаются. — Вы будете молчать, да? Если я попрошу? — когда никто не отвечает, он повторяет это по-корейски. — Да, — дрожащим от напряжения голосом говорит Намджун. — Конечно, да. — Хорошо. Он присаживается так, чтобы его скрывали ряды кресел. Камеры это, возможно, заснимут, но ДЖАРВИС сможет всё зачистить, не проблема. Итачи на мгновение закрывает глаза, складывает какие-то странные знаки руками — чёрт, чёрт, он собирается творить магию, он покажет детям, что… Три идентичные копии Итачи появляются из воздуха. Хосок вздрагивает, а все семеро откидываются в креслах, напуганные, но одновременно… заинтригованные? Немного? Две копии складывают ещё один странный жест и… трансформируются. Проклятье, они превращаются в двух массивных, широкоплечих белых мужчин с ничего не выражающими лицами. Один из них смутно напоминает того блондина из «Юристов Бостона», думает Тони, совершенно ошарашенный. — Мы остаемся здесь, — говорит Итачи. — Я разберусь. Вы остаетесь, поняли? Две фигуры отходят в разные стороны, а третья… превращается в Тони. Фальшивый Тони поднимается и начинает идти к маньяку — без костюма и совершенно безбашенный. Итачи делает ещё один жест, и… что-то происходит с настоящим Тони. Какое-то покалывание — — Ты что, наложил на меня гламур, как Гарри Поттер? Ты использовал оборотное, что ли, скользкий маленький гоблин… — его реактор всё ещё виден? Он замечает это в отражении в глазах Намджуна, настолько широко они распахнуты. — Без шуток, Тони, — говорит Итачи. — Ты не пострадаешь из-за того, что какой-то три-ви-аль-ный человек сошёл с ума. Ты останешься здесь, с детьми, а я разберусь. — Итачи, ну ты же знаешь, я не хочу, чтобы тебе пришлось… Со сцены доносится крик. Тони резко оборачивается, сердце колотится, как бешеное. Неужели он… Могут ли копии чувствовать боль?.. Нет, копии не могут. А вот безумец — вполне. Он валяется на полу, руки и ноги вывернуты под странными углами, в плече торчит по крайней мере один нож, а безликая магическая копия эффективно затыкает ему рот. На полу бесполезно потрескивают плети, обжигая лакированное дерево и заставляя его дымиться. Отлично, пожар, именно этого сейчас не хватало! Другая копия мгновенно понимает проблему и с видимым удовольствием наступает на обе плети, туша их. Так, угрозу обезвредили, но толпа в панике способна убить больше людей, чем этот псих. И что теперь? Чёрт возьми, что за ужас… — Микрофон! Чёрт, певец!.. — Тони остаётся здесь, — голос Итачи звучит твёрдо, хотя в глазах у него заметна дикая решимость. — Я разберусь. Ладно. Ладно. Не-Тони бросается к сцене, в то время как копия, которая не занята охраной безумца, бежит к лежащему на полу микрофону, который едва слышно пищит. Слава богу, это беспроводной микрофон. Ни один провод не выжил бы в этом хаосе. — Дамы и господа, — раздаётся почти идеально тоном Тони голос не-Тони через громкоговорители. Может, это какая-то магическая иллюзия, а не фильтр восприятия? — Безумец пойман и обезврежен. Вы в безопасности. Пожалуйста, прекратите причинять вред друг другу в попытках сбежать. Обещаю вам, угроза устранена. Техён разрывается в рыданиях, за ним начинают плакать остальные участники группы. Намджун остаётся единственным, кто ещё держится, явно пытаясь играть роль лидера. Он должен оставаться сильным для остальных — или что-то в этом духе. — Иди сюда, милый, — говорит он, протягивая руки. — Вот так. Бояться — это абсолютно нормально. Всё было по-настоящему страшно. Теперь если бы только… — Итачи, дорогой, ты тоже. Я успокаиваю Джуна, ты успокаиваешь меня, а Дай успокаивает тебя. Хотя, конечно, Дай не нуждается в утешении, потому что он божественен, как и всегда, — полная правда. Шумоизолирующие наушники щенка остаются невредимы, и пес столь же доволен, как всегда. Итачи натягивает напряжённую, но искреннюю улыбку, передаёт пса Чонгуку, треплет того по голове и быстро возвращается к Тони, устраиваясь рядом с ним. Нет, расслабиться он явно не может. Его тело всё ещё напряжено, как пружина. — Вот, — произносит Тони, сквозь сдавленный комом страха и адреналина горло. — Все в безопасности и на своих местах.

***

Клоны Итачи исчезают, как только прибывают представители властей. Поддельный Тони демонстративно выносит тело погибшей певицы, аккуратно укладывает её на землю с уважением и возвращается к остальным, сжавшимся в одну группу. Остальные участники выступления, насколько известно, ранены, но живы. Камеры, возможно, засняли, как исчезает фальшивый Тони, и как настоящий превращается из кого-то другого. ДЖАРВИС уже работает над этим. Большинству людей пришлось бы остаться и дать показания, но полиции хватает обещания Тони прийти в ближайшее время в отделение в Нью-Йорке. Что он, побежит? Он явно никого не тронул, а двое, кто действительно это сделал, уже исчезли. Он заталкивает детей в вертолёт компании SI и возвращается с ними домой. Там их уже ждёт небольшой отряд охранников, по-видимому, вызванный ДЖАРВИСом, за что Тони одновременно благодарен, но немного раздражён. Он предпочёл бы затащить ребят в дом, пока они ещё в шоке и более-менее послушны.

***

— Ладно, детишки, — говорит он с бодростью, которой вовсе не чувствует. — У кого какие пожелания? Джун, Юнги, скотч? Хосок, скажем, джин. Джин, вино, Чимин — водка, Тэхён — ром, а ты, Куки, малыш, как насчёт медовухи? Парни только моргают в ответ, всё так же тесно прижавшись друг к другу, каждый прикасается минимум к трём другим. — Ой, чёрт, Итачи, милый, я так, знаешь, предположил, что без алкоголя, но если я ошибаюсь… — Мне нравится, когда разум ясен, дорогой, — отвечает Итачи, носившись по комнате с энергией, которую нельзя назвать иначе, как целеустремлённой. Он на взводе, как Тони ещё никогда его не видел. Сейчас он вообще не кажется маленьким. Напротив, он выглядит огромным, буквально бродит по комнате, сверкая глазами… красными? — Эй, слушай, — говорит Тони, не зная, стоит ли заводить этот разговор, но просто не в состоянии удержаться. — А есть причина, почему у тебя глаза красные, цветочек? — Есть. — Отлично, замечательно. Можно узнать, какая именно? Итачи фыркает, но некоторая напряжённость пропадает из его движений — достаточно, чтобы образ разъярённого медведя начал исчезать из мыслей Тони. — Прекогниция. И ещё кое-что, но в основном это. Я вижу несколько секунд вперёд. Это помогает реагировать на… неожиданные раз-ви-тия. — Да-да, конечно. Красные глаза ужаса, которые видят будущее. Понял. А почему именно красные, если не секрет? — Думаю, для устрашения. Это наследственно. Я родился с этим. — Ну да, безусловно. Цвет глаз — весьма наследуемая черта, ахаха. Итачи награждает его лёгкой улыбкой. — Напитки, дорогой. Напитки и еда. Я обеспечу безопасность дома и буду присматривать за детьми. Твой костюм рядом? — Прямо у двери, мой сахарный персик. Никаких поводов для волнения. Я… я тогда пойду.

***

Когда Тони возвращается с восемью бутылками в руках — потому что кто вообще считает стаканы нужным предметом? — он застаёт Итачи, укладывающего детей на одном диване, и одновременно что-то, по всей видимости, зачаровывающего вокруг комнаты. — Лучше не спрашивать, — говорит он безмолвной аудитории молодых корейцев, которые только начали выходить из шока и вот-вот перейдут к слезам и всему остальному. — Сделайте глоток, утята, только один для начала. Хорошо? Хорошо. Отлично. Спасибо. А теперь. Вы сообщили своим семьям, что в порядке? Нет, как выясняется, они этого не сделали, и все сразу же кидаются к своим телефонам, до сих пор стоящим на беззвучном режиме после концерта. Тони смотрит, как ребята звонят своим мамам и папам, и чувствует себя древним, как гора. И только он собирается, чёрт побери, забыться и всё-таки вспомнить, почему это плохая идея — напиваться, когда у тебя в доме семеро напуганных детей и убийственный инопланетянин, Чонгук дёргает его за рукав. — Мама хочет поговорить. Поговорить с тобой, — говорит он, протягивая ему телефон с зернистым изображением плачущей кореянки. Господи боже. — Пожалуйста? — Конечно, Куки, — отвечает Тони с слабой улыбкой. — Я… просто поговорю с твоей мамой. Как учитель, который повёл класс на экскурсию, ага, — он быстро добавляет: — Я не говорю по-корейски, правда. — Я буду переводить, — вступает Итачи. Тот Итачи, что садится рядом, выглядит совсем иначе, чем Итачи, сидящий в углу комнаты, молча наблюдающий за всем с пугающим взглядом красных, дьявольских глаз. Этот — мягколицый, бледный. Серьёзный. Перепуганный. Как и следовало бы ожидать, если бы его не натаскивали на битвы с раннего детства. — Аньон хасейо… На самом деле, Тони почти не приходится участвовать в разговоре. Женщина благодарит его тысячу раз, он через Итачи заверяет её, что никогда не допустит, чтобы с её сыном или его друзьями что-то случилось. Она не перестаёт благодарить, он не перестаёт уверять её. Она плачет сильнее, и Тони в панике покупает для неё и её мужа билеты первым классом на ближайший рейс из Кореи в Нью-Йорк. Жёсткость быстро прерывает её слёзы, и она начинает его отчитывать, что он принимает с храброй улыбкой, хотя слышать всё это вовсе не хочет. Это огромная башня, он говорит ей через Итачи. Ваша семья спокойно может жить в одной из квартир. Отцом Тэхёна дело заканчивается почти так же. Затем наступает очередь матери Хосока, матери Намджуна, брата Чимина. А потом — Юнги. Он сидит тихо, сгорбившись. Его телефон звонит, но он даже не пытается ответить. Да, чёрт. Тони это понимает. Он подходит, берёт телефон и бросает на Юнги вопросительный взгляд. Глаза парня наполняются чем-то другим, отличным от паники. Ладно. Тони знает, что делать. Он зовёт Итачи, указывает на Юнги, изображает сон и отворачивается, чтобы собеседник не видел остальных детей. На этот раз ситуация другая. Женщина на экране выглядит устрашающе спокойной и больше заинтересованной в разговоре с Тони, чем в вопросах о сыне. Итачи передаёт ей приемлемую версию: Юнги цел, отдыхает от пережитого шока. Затем он вежливо завершает разговор. — Ну вот, — говорит Тони в наступившей тишине. — Это произошло, — скажи что-то хорошее, ну же. — У вас замечательные семьи. Честно. Я за вас рад. Тэхён разражается рыданиями и буквально сворачивается в узел у Чонгука на коленях. Сокджин цепляется за Чимина, Хосок обнимает Намджуна, а тот, в свою очередь, — Юнги. Всё это выглядит… по-домашнему. Он бросает взгляд на часы. Чёрт, сейчас даже семи вечера нет. Учитывая смену часовых поясов и всё остальное, спать они точно не захотят. Ладно, ладно. — Эй, милый, что там? Обеспечил периметр? — Никто не войдёт в эту комнату, если только он не очень, очень силён. В любом случае, мы узнаем. — Это… хорошо? — Тони делает глубокий вдох. — Слушай, сладкий, давай откровенно. Мне нужна твоя помощь, ты со мной? Может, подойдёшь сюда и перестанешь зависать на стене, как гаргулья? — не говори этого, Старк. — Может, глаза вернёшь к обычным? Слушай, никто не идёт. Это был какой-то случайный псих, который хотел, черт знает, убить меня зачем-то. Ты уже справился. — Справился, да, — отвечает Итачи. Читать его выражение становится ещё сложнее, когда глаза красные, испещрённые чёрным и вращающиеся. — Но я не узнал, кто его послал, как его сюда привели и кто изготовил его оружие. — Ну да, логично. Может, займёмся этим завтра? У меня тут диван с испуганными поп-звёздами и практически ноль навыков общения. Понимаешь, к чему я веду? — Ты хорошо справился, — всхлипывает Чимин. — Очень хорошо. — Да, — соглашается Сокджин. — Мы все очень благодарны, Тони, Ита-чан. Вы спасли нас. Всех нас. Тони морщится. Так ли уж нужно было бы их спасать, если бы не он сам? — Не стоит, малыши. Вы мне дороги, а Итачи вообще считает вас своими давно потерянными котятами. Просто сосредоточьтесь на ровном дыхании, выпустите всё это напряжение, вот так, молодцы. Ты тоже, Джун, я вижу, как ты переживаешь даже отсюда. Он старается. Честно старается. И льстит, и уговаривает, и шутки пытается рассказывать. Но дети лишь дрожат и плачут. В порыве вдохновения он начинает тихонько напевать мелодию. Что-то попсовое, бодрое. Что это вообще? Элвис? — Jackson Five, — машинально отвечает Намджун. Он подхватывает мотив, и постепенно за ним начинают подпевать остальные. Сначала дрожащими голосами, но затем всё увереннее. Они проходят одну песню Джексона за другой, потом переходят на «Битлз», Элвиса, Эдит Пиаф. Наконец, начинают свою собственную песню — медленную, тягучую. Английские слова настолько протянуты, что Тони едва угадывает, что она, кажется, о любви. Итачи медленно встаёт из своего угла, его глаза возвращаются к привычному чёрному блеску. Подходя к Тони беззвучными шагами, он кладёт подбородок ему на плечо, прижимаясь всем телом к его спине, а руку — на реактор, в защитном жесте, который нельзя спутать ни с чем. Итачи начинает напевать, его голос глубокий, богатый, идеально сливающийся с голосами группы. Это завораживает. Итачи может не убедительно звучать, изображая «страдающее сердце», но тоска — это его конёк. Песня становится неожиданно серьёзной, что привлекает к Итачи внимание парней. Мелодия замолкает, и все семь участников смотрят на Итачи так, словно впервые видят его. — Мой друг, Джарвис, однажды поставил мне эту песню, — нарушает тишину Итачи. — Он сказал, что слово saudade означает боль от потери чего-то, но радость от того, что ты испытал нечто, что стоит этого горевания. Вы… — ДЖАРВИС включает песню, её звуки мягко заполняют комнату. — Спасибо, — говорит он, по всей видимости, обращаясь к Тони. Песня удивительная: португальский блюз, искренний и эмоциональный. Но в устах Итачи она становится ещё печальнее. Он подхватывает мелодию, теперь уже не просто напевая, но действительно поёт, на португальском. По спине Тони пробегают мурашки. Слово «зловеще» тут не совсем подойдёт, но это определённо нечто поразительное — то, насколько выразительным может быть его голос. Тони привык к версии Итачи, сглаженной для всех, кто не он. Но сейчас всё иначе: голос звучит так, будто сама скорбь капает с каждого тихого вдоха. Парни зачарованно слушают, как он проходит по самым глубоким нотам, почти вибрирующим в воздухе, а затем поднимается выше, будто это ничего не стоит. Тони должен был бы догадаться, что парень может петь, как чертовская сирена. Песня стихает, последние ноты медленно угасают, и Итачи вновь начинает тихо напевать. — Я это к тому, что вы должны грустить, да. Вашим жизням угрожала опасность. Но радуйтесь, что у вас есть такие жизни, которые стоит бояться потерять. Будьте благодарны. Тони не знает, какое выражение появляется у него на лице, но, судя по тому, как болезненно искажается лицо Чимина, это, должно быть, что-то совсем уж трагичное. — Гордитесь. Как я. Я знаю вас всего месяц, а уже горжусь вами и за вас. Тони шумно выдыхает, громче, чем это допустимо в такой абсолютной тишине. Он слышит каждое индивидуальное дыхание в комнате. Неосознанно его рука тянется вверх и прижимается к той, что Итачи держит у него на груди, прямо над реактором. Чёрт.

***

— Итак, — говорит Тони спустя час, когда все наконец успокаиваются настолько, насколько это вообще возможно. В идеале, им нужно было бы дать больше времени на восстановление, но утром они должны лететь в Нью-Йорк, чтобы встретиться со своими семьями. — Я полностью осознаю, что ни одно соглашение о неразглашении не покрывает подобного дерьма, но… — Мы ничего не скажем, — перебивает Намджун. — Клянусь. Правда, ребята? Каждое подтверждение звучит все более искренне. Чонгук даже кланяется в знак обещания. Вот же чудесный ребенок, боже. — Отлично, спасибо. — Тони делает паузу, стараясь собрать мысли, которые ускользают от него в хаосе. — Я понимаю, что это… странно. Поверьте, я тоже странно реагировал, когда Итачи впервые показал мне. Это, да… Диковато. Юнги что-то спрашивает, и Намджун переводит: — Вы мутант? Итачи слегка наклоняет голову, посылая Тони вопросительный взгляд. Черт, только не это. Ему теперь и на этот вопрос придется отвечать? — Эм, слушайте, я не хочу… Если вам действительно интересно, я расскажу, но это… Я не хочу рассказывать вам что-то такое, что вы потом не сможете развидеть. Да? Сокджин говорит, и Итачи переводит: — Мы уже знаем кое-что. Любой, кто придет к нам за ответами, не поверит, если мы скажем, что у нас их нет. — Это справедливо. — Тони глубоко вдыхает. — Эм… Итачи, ты согласен? Итачи чуть хлопает его по плечу и поворачивается к ребятам, которые слушают, затаив дыхание. — Я не из этого мира. Инопланетянин, так Тони называет меня. Я не знаю, как попал сюда, но я умер в своем мире и очнулся здесь. Все изменилось. Тони спас меня и подарил мне новую жизнь. Дети явно не ожидали такого. Их глаза тут же расширяются, и они все смотрят на Тони. — Подтверждаю. Когда я нашел его, он не был… это не важно. Суть в том, что я проверил его кровь, чтобы понять, что ему нужно. Итак, он — определенно инопланетянин. Четыре цепи ДНК, безумная химия крови. А еще, конечно, магия. — Инопланетянин, — произносит Чонгук, его рот слегка приоткрыт. — Ты… как… такого не бывает. Это не… Итачи пожимает плечами, едва улыбаясь. — Я настоящий. Больше не могу сказать. Пример, — он соединяет пальцы, запрокидывает голову и выдыхает нежную струю пламени. — Не человек. Просто я. Намджун переходит в режим полного восторга, взрываясь чуть истеричным потоком корейских слов. Тони оставляет их в покое. Тем временем Чимин встречается с ним взглядом. — Что с ним случилось? Ты сказал, нашел. Где? — Это из-за шрамов? — спрашивает Чонгук. Тони слегка опешивает. Чонгук? Маленький Куки это заметил? — Эм… слушай, это не моя история, да. Это было… Итачи тяжело выдыхает, отбиваясь от внезапного шквала вопросов. Да, удачи, дружок. Тони-то знает этот взгляд. Намджун теперь будет донимать вопросами долго. — Меня захватили, — говорит Итачи. — Плохие люди. Преступники. Нашли меня, хотели использовать. Тони нашел случайно. Принес в Башню, вылечил. Спас. ДЖАРВИС тебя спас. Тони был… просто арендодателем. Но сейчас это не важно. Дети, слишком добрые для этого мира, мгновенно переключаются с других вопросов и смотрят на Итачи с ужасом, а кое-кто даже с яростью. Например, в глазах Юнги это вовсе не жалость. — Это было… плохо? — спрашивает Чонгук, и Тони с трудом сдерживается, чтобы не поморщиться. Больно слушать. Ребенок не со зла, он сопереживает, пытается понять, но всё равно. Это не тот вопрос, который стоит задавать, узнав о плене. — Довольно плохо, — отвечает Итачи, и Тони выдыхает, подавляя порыв возмущения. Он смягчает для них историю, Старк. Держи себя в руках. — Когда ты увидел мои шрамы, Куки? — Эм… — ребенок начинает смущаться, щеки заливаются румянцем. — Когда ели, ты дал мне… еду, и одежда задралась. Твоя рука. Я подумал… плохо. О плохом. Благослови его бог, мальчик подумал, что Итачи сам себе это сделал. Бедный ребенок. Может, поэтому они так нервничали рядом с Тони? Итачи гудит, улыбается. — Ничего страшного. Мне не стыдно, просто не афиширую. Смотри, — так просто, без стеснения, этот чертов идиот задирает свою водолазку до подмышек. Зрелище, да. С этим спору нет. Он в прекрасной форме, каждая мышца четко очерчена. Но важнее сеть шрамов, почти не оставляющих свободного места. Самый заметный — длинный, тянущийся по груди от ключиц до пупка, напоминающий след от вскрытия. — Думаю, набить на этом татуировку. Сделать красиво, да? Узор сам по себе не… неприятный, мне кажется. Тони чувствует, как у него скручивает живот. Этот «узор». Черт возьми. Этот ужас. — Кто мог такое сделать? — Намджун снова дрожит, его взгляд прикован к телу Итачи, будто он просто не способен отвести глаза. — Это… это заняло бы… — Неважно, — успокаивает Итачи. — В моем мире шрамы — знак чести. Мы говорим, что они красивы. — Ты очень красивый, — с трудом выдавливает Сокджин, слишком эмоционально, чтобы звучать естественно. — Всегда, Ита-чан. — Спасибо, — кивает Итачи, опуская рубашку. — Я не хочу расстраивать вас, да? Просто хочу сказать правду. Играть роль — это одно, но лгать друзьям — совсем другое. Я не хочу лгать вам, — он улыбается Чонгуку, нежно и чуть насмешливо. — Особенно тебе, Куки. Ты слишком милый для лжи. Пушистый кролик. Дети легко переключаются на другую тему, особенно младшие. Они просто не знают, как реагировать на нечто настолько ужасное, как длительные пытки. Да и Тони понятия не имеет, как это обработать. Самая сильная женщина, которую он знает, не смогла сдержаться, увидев, насколько всё было плохо. Отголоски этого первобытного страха сидят в нахмуренных бровях Хосока и натянутой улыбке Намджуна. Сокджин и Юнги пытаются отвлечь себя, суетясь вокруг младших. Всё это не важно. Тони ничего большего от них не ожидает.

***

Если новости и до этого были сумасшедшими, то теперь это уже за гранью. Самый богатый человек в мире защищает самую популярную в мире группу мальчиков от русского террориста. Репортеры стекаются со всех сторон, перед домом собирается толпа, как раз когда они собираются уезжать. Тони, до сих пор слегка сбитый с толку после событий, и пытающийся успокоить семерых травмированных молодых людей, совершенно не знает, как справляться с таким шквалом внимания. Итачи берет дело в свои руки. Он натягивает толстовку с капюшоном Чонгука, делает лицо испуганного и загруженного парня, а потом марширует к выходу, пока Тони пытается собрать мысли, чтобы остановить его. Боже, неужели прямо сейчас перед его домом начнется магический шторм из разъяренных репортеров? Только не это. Он ведь что, собирается сразить прессу? ДЖАРВИС прерывает его спираль тревожных мыслей, включая телевизор, который транслирует происходящее. Судя по всему, над домом летают дроны с камерами. Черт побери. Теперь становится понятно, зачем понадобился этот огромный худи. Итачи вновь вернулся в категорию «Бэмби»: его губы слегка дрожат, пальцы крепко сжаты в слишком длинных рукавах. Храбрый маленький птенчик выходит навстречу большому страшному волку. Круг охраны вокруг него впечатляет — три линии мужчин и женщин в черных тактических костюмах, вооруженных до зубов. Представьте себе: у Итачи теперь есть собственная охрана. Шум, который создают репортеры, крича все разом, растет, и Итачи так театрально съеживается, что Юнги тихо хихикает. — Он хорош, — говорит Юнги. — Может сниматься в кино. — Слушай, я с трудом справляюсь с мыслью, что Итачи танцор. Дай мне пару лет, чтобы привыкнуть, а потом поговорим об Итачи-кинозвезде, ладно? — Удачи, — говорит Юнги с долей сочувствия. Тэхён шикнул на них, и Тони замолкает, частично потому, что ему нравится, когда самый мягкий человек на свете заставляет его замолчать. На экране Итачи пытается жестами убедить всех заткнуться, в основном, размахивая руками и изображая крайнее неудовольствие от шума и суматохи. Это занимает некоторое время, но через пять минут репортеры наконец улавливают сигнал. — Спасибо. — Итачи быстро кланяется. — Прежде всего, я хочу поблагодарить вас за вашу за-бо-ту. Для меня это большая честь видеть столько до-б-ро-жела-тель-но-сти к нам, — он ждет, пока стихнет взрыв голосов. — Второе, я прошу прощения. Я не умею такие вещи делать. У меня нет о-пы-та, да? Когда вы говорите все сразу, я никого не слышу. Поэтому, по-жал-у-ста. Я расскажу, что могу, — он делает еще одну паузу, словно ожидает нового всплеска звуков. — Спасибо, — он наклоняет голову, губы изгибаются в легкой, дрожащей улыбке. — Мы все в безопасности, никто из нас не пострадал в атаке, ни члены Bangtan Sonyeondan, ни Тони, ни я. Нам повезло, и мы очень благода-р-ны. Шум поднимается снова, и Итачи наполовину натягивает капюшон на голову, будто пытаясь защититься. — Смерть мисс Хорби — это трагедия. Она была у-ни-каль-но та-лант-ли-вым артистом, и её утрату будет чувствовать весь мир много лет. От себя, от Тони и от Bangtan Sonyeondan я хочу сказать, что мы скорбим и глубоко потрясены тем, что случилось. Он делает паузу, и репортеры, проявив редкое чувство такта, на этот раз не кричат, когда упоминают смерть девушки. Итачи вновь слегка кланяется и продолжает: — Мои друзья в шоке. Им… грустно, и страшно, и непоня-тно. Пожалуйста, можете дать им немного времени? Нам немного времени? Мы хотим домой, мы хотим встретиться со своими семьями и попробовать разобраться с происходящим. Я обещаю, мы все расскажем, как только сможем. Так что… Пожалуйста? Нужно быть человеком с очень жестким сердцем, чтобы устоять перед слезящимися глазами Итачи, который просит дать им возможность вернуться к семьям. Репортеры, конечно, не самые мягкие люди, но это все происходит в прямом эфире. Океан фанатов Итачи разорвал бы их на части, если бы они отказались удовлетворить просьбу этого милого мальчика, вытирающего воображаемые слезы рукавом. Тони верит, даже понимая, что к чему. Дети тоже верят. Чимин и Хосок уже говорят с семьями по телефону, Чонгук и Тэхён буквально повисли на Сокджине, как и Намджун на Юнги. — Спасибо. Я буду очень стараться, чтобы скоро снова поговорить с вами.

***

Репортеры следуют за ними, но на уважительном расстоянии. Тони точно не мог бы добиться такого сам. Ну ладно — Тони бы просто надел костюм, это его стандартный способ избегания прессы. Но всё же. — Куки, твой брат уже в башне, — говорит Итачи, буквально впихивая в мальчика ещё одну плитку шоколада. Чонгук кивает, глаза у него огромные и стеклянные. Он крепче прижимает к себе Дая, за что получает облизывание от лба до подбородка. — Большинство ваших родителей летят на одном рейсе, они должны прибыть до заката. Джин, твои родители уже садились в самолёт, когда мы им звонили, так что они должны прилететь немного раньше нас. Юнги, мама Чимина звонила мне семь раз, чтобы узнать, как ты. Пожалуйста, как только приземлимся, включи телефон и дай ей знать, что с тобой всё в порядке. Он выдыхает и смотрит в телефон, где, судя по всему, ДЖАРВИС печатает инструкции. — Ваши менеджеры и весь персонал будут на четвёртом уровне. Тони выделил для них несколько квартир, — прокрутка. Прокрутка. Прокрутка. — Это скандал, я не могу этого отрицать. Посольство Южной Кореи направит своего представителя. Он будет в башне вместе с вашими юристами и кем-то от американского правительства, — прокрутка. Прокрутка. Прокрутка. — Тони, это для тебя. Он протягивает телефон Тони, где, конечно, загружен очередной брифинг от ДЖАРВИСа. Благослови Господь его сына. — Чёрт побери, — что, мать вашу… Среди всех тех психов, гоняющихся за Тони, Итачи и этим чёртовым ДЖАРВИСом, это… — Джастин Хаммер? Серьёзно? — Судя по всему, да. Он снова обходит всех, добавляя пледы там, заполняя тарелки здесь. Итачи, наполненный нервной энергией, оказывается настоящим наседкой. Никогда бы этого не сказал. Наверное, это связано с его близостью к молодым людям, которые настолько не агрессивны, что это даже заставляет Тони задуматься. — Дай сигнал, и его передадут это властям. Это поможет снять часть напряжения с русскими. Господи, эти русские. Серьёзно? AMA в качестве сцены для конфликта между Россией, Америкой и Кореей? Серьёзно? — Ладно, дорогой. Чем меньше представителей властей окажется в моей башне, тем меньше придётся её чистить после. Честно, закопайте его. Может самим это опубликовать? Итачи смотрит на него с таким видом, словно он Пеппер Поттс. — Без игр, Тони. Дети попали в самую гущу конфликта. Хочешь, чтобы Куки рос в условиях новой Холодной войны? — Холодной… — он пытается выразить должное возмущение. — Откуда ты вообще знаешь про Холодную войну? Ты внеземной инопланетный пришелец, это я надеюсь выразил это уголком своих бровей. — Мисс Поттс объяснила многое. Это было о-че-нь ин-те-рес-но. ДЖАРВИС помог мне нарисовать карту. Господи. Чонгук выбирает этот момент, чтобы чихнуть или икнуть, отчего Итачи резко разворачивается и спешит к нему. Чимимн посылает Тони хитрую улыбку. Посмотрите на него, думает он, охваченный желанием упереть руки на бока. Использует свою милоту и тот факт, что первой и единственной реакцией Итачи на невинность всегда является желание её защищать, какой бы ценой это ни обходилось. Куки тихо гудит и смотрит на Итачи огромными глазами, позволяя себя осмотреть и завернуть во второй плед. Поэтому Тони избавляют от необходимости анализировать, что могла наговорить Пеппер Поттс, прямолинейная апологетка свободного рынка, о Холодной войне Итачи Учихе — циничному выгоревшему идеалисту, который довёл всю свою публичную жизнь до уровня постмодернистского абсурдистского произведения. Боже, неужели они пытаются создать Джокера?