Замок на песке

Примерно месяц Падме ощущала себя дроидом. Она механически просыпалась утром, так же механически шла на учёбу, где автоматически записывала что-то под диктовку, так же потом отвечая на вопросы преподавателей. До этого так же, на одном внутреннем автопилоте, перебралась в общежитии, выбрав день и время, когда в её прежней квартире не будет Солы. В общем, не так всё и плохо, дроиды только смеяться не могут и радоваться, а рак ничего, вполне себе приемлимо. А между тем весна уже вовсю давала о себе знать, всё чаще перемежая дождливые и хмурые дни с яркими солнечными. И таких дней было всё больше и в один из таких Падме поняла, что беременна. Механический дроид впервые за последний месяц допустил нечто иное, не допускаемое прежде его программой. Первая мысль, возникшая при этом у Падме была о Раше. Вот он узнаёт о ребенке и как истинный дипломат решает это дело самым достойным образом. Бросает Солу и возращается к ним с ребёнком. Но тотчас же эта идиллистическая картинка сменилась на другую - улыбка Раша, резко исчезнувшая месяц назад возле ворот сената. И это мигом отрезвило девушку. Нет, так она не поступит, кому не нужна сама, без тех обойдётся и не станет ни перед кем стелется. Следом пришла и вторая идея - вернуться на Набу, в милое родовое поместье. Конечно, мама будет в шоке и даже не попытается скрыть недовольство поступком дочери, но отец вероятно сможет её защитить и обогреть измученную предательством душу своей любимцы. Но именно воспоминание о матери окончательно вернуло Падме с небес на землю. Та не хотела рожать её, не планировала и родила в итоге лишь потому, что упустила срок для аборта. И всё время жизни Падме не могла этого забыть и принять, невольно напоминая её видом о том, что та родилась без желания матери, ту фактически заставили родить вторую дочь. Только теперь это осознание окрасилось для Падме новым и вдвойне ужасным смыслом. Что если и она тоже не сможет забыть причину рождения своего ребёнка? Ведь тот тоже одним только своим видом будет напоминать ей о предательстве Раша и Солы и Падме начнёт невольно срывать на нём боль от этого. От отчаяния Падме расплакалась и за этим занятием её и застал явившийся в неурочный час Энакин. Он навещал её после той странной встречи примерно раз в неделю. Просто приходил и звал куда-то пойти. В театр, в кино, в музей. Падме покорно шла и, как правило, увиденное или услышанное там ничуть не касалось её души, не оставляя никакого следа в сознании. Сегодня же Скайуокер пришёл без звонка и звать никуда не стал, просто предложил погулять. Падме согласилась и на скоро утерев слёзы, пошла одеваться. Ей не хотелось сейчас быть одной в закрытом пространстве комнаты, хотелось выйти на свет и ощутить рядом верное плечо неравнодушного человека, рядом с которым любая проблема покажется не настолько страшной. - Быть может, расскажешь мне о том, что тогда случилось? - сказал Энакин, когда они зашли в небольшое кафе. Прежде он не спрашивал об этом, чему Падме была только рада. А сейчас, когда Сола и Раш были хоть и не так далеко, но всё же на расстоянии от неё и первая острая боль от их поступка заслонилась новой проблемой. И Падме почувствовала, что может рассказать и начала это делать. Рассказала обо всём по порядку. О Раше, что явился принцем на белом скакуне среди её однообразной жизни и став светом в конце тоннеля. О Соле, других подруг у Падме никогда не было и потому теперь, когда той не стало рядом, девушка ощущала вокруг себя пустоту. О ребенке, которого она не хотела, не ощущала себя готовой к его рождению, готовой любить его. Энакин слушал внимательно и его голубые глаза реагировали на каждое слово. Перед ними на столе стояла чашка кофе, заказанная Энакином и несколько джоганов, которые захотела Падме и ела она их особенно-вместе с кожурой, утверждая, что так вкуснее. Она ела, а Энакин смотрел на неё и думал о том, какая Падме в сущности. Она выглядела одновременно одинокой, хотя и непривычной к этому одиночеству и гордой. Ощушались в ней природное достоинство и стержень внутри. И было ещё что-то мягкое, дипломатичное, способное сгладить острые углы. То, чего недоставало самому Энакину. А так же, она не знала ничего о себе, в частности о том, насколько красива и исключительна, ибо вела себя как серая мышь. Это было странно и ново. Падме вообще относилась к себе как-то небрежно и умышленно не замечала своих достоинств, что придавало ей своеобразное очарование. Её манера есть джоганы тронула Энакина до глубины души, но он этого не показал. Эта девушка никогда не примет к себе жалости и снисхождения, всё может быть только так, как это решит она и никак иначе. И это тогда не он, а она пожалела его и потому пошла ночевать с ним. Это так же не было ему привычно и Энакин сам не понимал, зачем приходит к ней, водит её везде, когда и так понятно, что ей этого не нужно. И что проблемы у неё настоящие, а не придуманные и вот сидит теперь, не зная, как ей помочь. А Падме продолжала говорить, не заботясь о том, слушает ли её Скайуокер, понимает ли её речь или же пропускает всё мимо ушей. Главное, что он её не прерывает, позволяя в полной мере излить свою боль, отчего её становилось меньше, хоть ненамного. А Энакин слушал и впитывал её историю. Он не спал всю ночь, думая над решением и утром придумал единственно верное.