Уроборос

      Кончики пальцев лениво гладили холодный каменный пол. Ребекка лежала на матрасе и осматривала свою меняющуюся тюрьму. У изножья матраса появилась симпатичная плетеная корзинка с прокладками и бельем. Бекки помнила, как она смутилась, когда Элиот принес все это, но в то же время была бесконечно ему благодарна, ведь ей не пришлось просить, а подобная догадливость со стороны мужчины изрядно ее удивила. В углу у входа в комнату разместилось мусорное ведро, которое было гораздо удобнее использовать, чем просто мешки, а также корзина для белья. Это еще не комната, но уже не клетка, а это — самое важное.       Бедро почти не беспокоило, шов с каждым днем выглядел все лучше, и все благодаря тому, что Элиот будто бы забыл о своей пленнице: он исправно приносил еду и чистые вещи, забирая взамен мусор и грязную одежду. Но Бекки видела равнодушие в этих темно-серых глазах, он почти не разговаривал с ней и уж тем более не пытал. Девушка чувствовала себя рыбкой в аквариуме, которой бросали горсть корма и тут же забывали о ней. Наверное, стоило радоваться такому повороту событий и пользоваться возможностью набраться сил, но у нее не получалось.       Первые несколько дней такого равнодушия со стороны Элиота были окрашены тихой радостью. Ей на смену пришло тревожное недоумение, которое вскоре сменилось глухой тоской. Ребекка никак не могла понять: что произошло? Почему он вдруг утратил интерес к тому, что делал с ней? Что-то не так? Осознание окатило Бекки ледяной водой, она тут же перевернулась на спину, чувствуя, что сердце забилось чаще: может, это она сделала что-то не так? В голове лихорадочно закрутились воспоминания: нет, она делала все, что могла, может, этого просто оказалось недостаточно? Но, раз так, почему он не убьет ее и не найдет кого-то более подходящего?       Поток тревожных, навязчивых мыслей прервал знакомый писк, девушка тут же приняла сидячее положение и жадным взглядом впилась в высокую фигуру, захлопнувшую дверь сильнее, чем обычно. Элиот развернулся к ней, и девушка увидела недовольство на его бледном лице.       — Сидишь, да? Конечно, что еще ты можешь делать. — Буквально в несколько шагов мужчина оказался возле матраса, Ребекка испуганно вжалась спиной в стену. — Как кто-то вообще может быть таким бесполезным? Тебе самой от себя не противно?       Девушка лишь смотрела на него, не решаясь сказать хоть слово. Он хочет поспорить или просто зол? Стоит ли вообще вступать с ним в спор? Обдумать это она не успела: Элиот присел перед ней на одно колено и схватил ее за волосы. Это почти не было больно, гораздо больше Ребекку беспокоила его вздернутая верхняя губа, будто мужчина демонстрировал оскал.       — Ты — всего лишь бесполезный кусок дерьма. Ты жива только потому, что я так хочу, ясно?! — Он усмехнулся и снова впился в нее озлобленным взглядом. — Думаешь, я не смотрю новости каждый день?! Вижу в них твое никчемное лицо, но тебя до сих пор никто не нашел, не задумывалась, почему? Потому что ты никому не нужна, понятно?! Никому! — С этими словами он швырнул ее на середину комнаты, даже сквозь боль Ребекка удивилась, откуда столько силы в таком худощавом теле. В бледных пальцах осталось несколько спутанных темно-русых волосков, мужчина с отвращением стряхнул их на пол, после чего подошел к скрючившейся на полу девушке. Ребекка понимала, что это не может быть правдой: наверняка ее ищут, просто нет ниточек, ведущих в этот подвал, ведь она не знала Элиота до этого, и у полиции просто нет зацепок. Но отчасти ей казалось, что мужчина прав: мама всегда больше интересовалась своей личной жизнью, чем своей старшей дочерью, отчим никогда не испытывал к ней теплых чувств, как и ее младшая сестра, несмотря на все попытки девушки подружиться с ней едва ли не с самого ее рождения, и обрести еще одного близкого человека. Своего родного отца Ребекка никогда не знала.       Печальные мысли прервала резкая боль. Элиот бил метко, целясь прямо в мягкий, защищенный ладонями живот. Мужчине казалось, что ярость, охватившая его с самого утра и не отпускавшая ни на миг, наконец-то покидает тело с каждым новым ударом по этой никчемной девке. Он слушал всхлипы и крики и едва не стонал от облегчения: да, так намного лучше, пусть оправдывает свое жалкое существование, паршивая, бесполезная дрянь. Он снова схватил ее за волосы и ударил кулаком по скуле, Ребекка сдавленно вскрикнула и обрушилась на пол, едва он выпустил ее из рук. Она не пыталась сопротивляться, даже толком не старалась защититься от ударов, будто ощущая, что все это важно для Элиота, что ему это нужно. Ей не было дела до того, что он может убить ее и она ставит его желания выше собственной жизни. Непонятным велением сердца Ребекка хотела утешить разгневанного мужчину, а если его способно успокоить только это — что ж, так тому и быть.       — Ты никому не нужна, понятно?! Только для меня твоя убогая жизнь имеет значение! — Он с силой наступил на ногу отползающей прочь Ребекке, та задохнулась от собственного крика, смешанного с рыданиями. Ярость стала сменяться знакомым, волнительным трепетом, когда Элиот, тяжело дыша, смотрел на дрожащую, плачущую на полу фигуру. Несколько ударов в области ребер - и крик сменился хриплым, прерывистым кашлем. Девушка, дрожа, поднялась на четвереньки, но меткий удар ногой в области крестца заставил ее вновь распластаться по полу, волнистые волосы разметались по плитке. Каким же восхитительным станет ее тело всего лишь через несколько часов! Разбитое лицо опухнет и посинеет, мужчина подошел ближе, повернул ее лицо к себе и нанес прицельный удар в нос,после чего услышал сквозь стон характерный хруст, добавляя завершающий штрих. Девчонка покроется потрясающими темными разводами, которые превратят ее в настоящее произведение искусства. С этими мыслями остатки гнева растаяли без следа, Элиот присел перед избитой девушкой и аккуратно тронул ее за плечо. Она вздрогнула, но позволила перевернуть себя на спину, грудь, дрожа, вздымалась и опускалась, признаков сломанных ребер видно не было. Замечательно, мужчина не любил ломать жертвам ребра, они долго восстанавливались после этого и становились неповоротливыми и медлительными. Не говоря ни слова, Элиот вышел из подвала и, закрыв за собой дверь, прижался к ней спиной, чувствуя, как в груди тяжело и часто бьется сердце. Надо же, давненько его приступы ярости не проходили так быстро! Со странной, несвойственной ему нежностью он провел ладонью по холодному металлу. Вечером он навестит девочку, обязательно навестит, принесет еду и посмотрит, что из нее получилось.       Мускулы наполнила приятная, сладостная тяжесть, мужчина потянулся и направился на кухню, чтобы сварить себе кофе. На место утихнувшей ярости тут же пришли воспоминания: обычная дворовая драка, нередкое явление между мальчишками того времени, когда не было смартфонов и Интернета, чтобы занять юные головы. В голове тут же возник образ Большого Винни — крупного, толстого мальчишки, который был выше и сильнее любого из них, и потому считался своеобразным лидером. Элиот вспомнил, что между ними возникла ссора, причина которой забылась за давностью лет. Но словно вчера мужчина помнил, как прошмыгнул у толстяка под рукой, схватил с земли прутик и хлестнул соперника под коленями, по тонкой бледной коже. Тот, взвизгнув, упал на четвереньки, Эл повалил его на землю, сел сверху и начал избивать. Винни пытался отмахнуться, но спустя некоторое время как-то странно замер и лишь изредка стонал. Но Элиот лишь распалялся, чувствуя, как рвется кожа на костяшках, как крови становится все больше и больше… Тогда, кажется, впервые в жизни он ощутил это восхитительное упоение, когда ты забираешь немножко у другого, чтобы чувствовать себя лучше, сильнее. Живее. Спустя несколько дней его мать, бледная, худосочная блондинка, нервно теребила край платья и казалась еще бледнее под градом обвинений от родителей Винни. Эл вспомнил, как она бросила на сына отчаянный, полный стыда и страха взгляд и воскликнула: «Ну, полюбуйся, что ты сделал!». Элиот перевел взгляд на большого толстого мальчика, держащего за руку свою мать. Красно-синие губы опухли и некрасиво вывернулись наружу, глаза с необычайно длинными для парня ресницами превратились в две опухшие темные щелки. Нос, и без того крупный нос Большого Винни стал еще больше, по переносице шел жуткий, черно-синий развод.       Элиот смотрел и в самом деле любовался.       Жидкость в сияющей серебристой турке вскипела довольно быстро, мужчина изящным движением снял ее с плиты ровно за секунду до того, как кофе закипит слишком сильно и польется коричневой пеной через край. Крепкий и темный напиток наполнил чашку, Элиот отставил еще не опустевшую турку в сторону, взял чашку и сделал небольшой глоток. Терпкий, горький вкус согрел его и будто бы наполнил до краев, а теплый аромат кофе окутал душистым облаком. Надо было пойти к ней с самого утра, зачем ходил полдня и мучился от этой внезапной злобы, не дававшей ему ни работать, ни отдыхать? Мужчина допил остатки и налил себе еще порцию, пытаясь справиться с раздражением. В самом деле, столько времени потратил впустую, а мог бы… Он сделал глоток. Ладно, это все неважно. Элиот Рот не тратит время понапрасну, и уж тем более не тратит его на бесплодные сожаления. Допив кофе, он убрал грязную посуду в посудомойку и направился к себе в кабинет. Предстояло закончить так и не начатую за сегодня работу.       …       В подвал удалось спуститься только к вечеру: отдельные фрагменты монтажа требовали слишком много времени и внимания. Едва Элиот закрыл за собой дверь, как понял: девушки в помещении нет. Он оставил пакет с едой возле ее матраса и направился искать пленницу в ванной.       Девушка сидела в холодной воде и мелко дрожала, прижимая колени к груди. Увидев мужчину, она тут же встрепенулась и подняла на него испуганный взгляд.       — Элиот! П-прости, просто было очень больно, я совсем ненадолго… — Она заикалась и вела себя словно преступница, пойманная с поличным. Ее тюремщик лишь удивленно вздернул бровь.       — Ты знаешь, сколько тебе придется так сидеть, чтобы они прошли? И это почти не помогает от боли, только от внешних проявлений. — Он развернулся, собираясь покинуть тесное помещение. — Прекращай эту дурь и выходи.       Спустя несколько минут девушка вышла из ванной в одних трусах, продолжая дрожать от холода, потемневшие влажные волосы облепили ее плечи, словно змеиные хвосты. На полноватом теле уже расцветали особо тяжелые гематомы и кровоподтеки, будто экзотические цветы, символы боли и смерти. Элиоту вдруг захотелось сесть и посмотреть на нее, разглядывать и изучать каждое нанесенное им увечье.       Полюбоваться тем, что он сделал.       Стула в помещении не оказалось, но это и не удивительно, он не приносил сюда ничего, что могло быть использовано против него. Лениво подумав о том, что в следующий раз обязательно возьмет с собой что-нибудь подходящее, он смотрел на то, как Ребекка стоит возле матраса, не решаясь опуститься на него.       — Не сядешь?       — Нет, я… Слишком больно, я постою немного. — Она бормотала себе поднос, не решаясь поднять на него взгляд, лишь прикрывая обнаженную грудь. Мужчина подошел к ней и аккуратно развернул девушку к себе спиной, после чего снова немного отошел.       На икре левой ноги отчетливо виднелся темный с красноватыми краями синяк в виде полумесяца: видимо, след от каблука его ботинка. Спина, частично прикрытая длинными волнистыми волосами, была практически чиста от следов побоев.       — Спина целая, но тебе и так хватило, наверное. — Элиот не испытывал ни капли сочувствия, просто ужасно не любил, если его жертвы погибали от чрезмерного усердия с его стороны. В такие моменты их остывающие навсегда тела напоминали ему дешевые игрушки, которые сломались от самой обычной игры. А Элиот с детства был очень аккуратным мальчиком и не любил, когда игрушки ломались.       Ребекка, будто почувствовав начало разговора, медленно повернулась к мужчине.       — Нет, все в порядке. Я… рада, что тебе стало лучше. — Чудом уцелевшие губы изогнулись в робкой, ласковой улыбке, мужчина остолбенел, чувствуя странный прилив тепла где-то в районе груди.       — Рада? Я мог убить тебя. — Он по-прежнему не испытывал сочувствия к своей жертве, так называемая эмпатия всегда была для него просто пустым, ничего не значащим словом. Но впервые за все время он почувствовал интерес и трепет, ради которого не нужно было резать ножом, топить, жечь или пытать любым другим способом. Трепет, вызванный ее словами и этой улыбкой. Ни одна из ее предшественниц никогда ему не улыбалась. Ни единого раза.       — Да, но… ты в последнее время такой равнодушный, я… я скучала.       Боль в разбитой скуле стала более жгучей и пульсирующей, наверное, от того, что кровь прилила к щекам. Ребекка осознала сказанное, и ее глаза расширились от ужаса. Если бы ей хватило сил, она бы бросилась на матрас и с головой завернулась в плед, лишь бы не видеть его, лишь бы не отвечать за то, что сказала ему. Из уст робкой, неискушенной в романтических делах девушки подобное звучало едва ли не как признание в любви, и она это понимала, по крайней мере, осознавала сама для себя.       — Скучала, значит. Хорошо, я постараюсь больше не обделять тебя вниманием так надолго. — Ее заблестевший взгляд и закушенная нижняя губа, будто Ребекка попыталась подавить еще одну улыбку, снова вызвала внутри него трепет, словно бабочка несколько раз порхнула крыльями. — Вернусь завтра утром.       Не смотря на девушку, он быстро подошел к двери, набрал код и выскользнул прочь. Едва та закрылась, мужчина прижался к ней спиной и рассеянно провел пальцами по гладкой металлической поверхности. Элиот сам не понял, почему ушел так быстро, почему слова и поведение девушки вызвали в нем столько неясного, незнакомого смятения. Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить хотя бы раз, когда чувствовал что-то похожее, но не преуспел. Упоительное чувство жизни и трепет, наполнявшие тело во время мучений других, были другими, совсем непохожими на это. Мужчина провел рукой по волосам и поспешил в душ: горячая вода определенно должна была поставить все на свои места в его голове.       С огромным трудом Ребекке удалось натянуть на себя футболку, к джинсам она даже не притронулась, осознавая, какую боль это причинит. Аккуратно, будто она вся сделана из тонкого стекла, девушка улеглась и сумела укрыться пледом. Избитое тело болело, но сейчас это совсем ее не волновало.       Он обещал быть внимательнее к ней, и мысль об этом согревала и радовала, будто ребенка, ждущего свой День Рождения. Она сама не понимала, что чувствует к этому холодному, жестокому мужчине, но порой он был так ласков к ней, так смотрел на нее, когда Ребекке удавалось оправдать какие-то ожидания. И как же больно было видеть в его взгляде разочарование и равнодушие! Девушка любовно провела ладонью по каменному полу, будто пытаясь его обнять. Поскорее бы наступило утро, чтобы снова его увидеть и понять, какое у него настроение.       Она ведь и правда по нему скучает.