Добрых снов, княжна

Княжна уснула быстро. Сначала затаилась, будто у него и правда был резон напасть и именно во тьме, потом пошевелилась дважды, скользнув по простыне ногами, а потом до Кагыра донеслось размеренное, тихое дыхание. И это не было обманом; принятый Цири эликсир забирал много сил, переплавляя импульс голоса в сопротивление ему же, и логично вел к сонливости. Это было на руку; вряд ли бы после сегодняшних потрясений со всем накопленным на него гневом, страхом и болью княжна смогла бы заснуть. А так... Всю эту неделю она будет молчаливой, сонной, слабой, и не отвлечет его от затеянной игры с теми, кто охотился за ней. Кагыр поднял давешнюю прядку, что вновь перебирал в пальцах. Едва раличимый в крепких сумерках локон казался призрачным. Как и шансы на успех его плана. Он выдумал его, пока шел в подземелье. Он укрепился в нем, наблюдая ее, пойманную, связанную, но не сломленную. План состоял в том, чтоб провести всех ровно так, как прежде провели его. И главное — провести в одиночку, не посвящая даже тех, кто знал его союзником. Кагыр хотел вернуть ее императору лично. И не хотел делиться. Амбиции казались сумасшедшими. Но удача, улыбнувшаяся ему сегодня, была не менее сумасшедшей, так что ж?... Сумрак скрывал постель и не скрывал беззаботное свидетельство сна. Кагыр завидовал княжне отчасти, и не только из-за подвластности эликсиру. Она была избранной, обладала Силой, ей надлежало спасти мир, а он... Он лишь однажды был отмечен Белым пламенем, но не смог... Он подвел... В застенках подземелий Аретузы, в тесном трюме корабля из Оксенфурта, даже в этих самых покоях при дворе Фрингильи он вынужден был день за днем мириться с сознанием ничтожности, задавать себе вопрос, не ошибся ли император, убегать в суету, выпивку или пустые ссоры, только бы не отвечать на него. А теперь словно сама Судьба говорила: посмотри, посмотри, Кагыр, ты действительно избран, ты все еще на своем пути. И пусть произошла ошибка, но твое Предназначение вернулось к тебе само, без усилий с твоей стороны нашло тебя. Сможешь ли теперь удержать? Локон выпал из его пальцев, и, Кагыр, чертыхнувшись, принялся искать его во мраке рядом со своей лежанкой, шаря руками по деревянному полу. Предназначение целовало его ее губами, убеждало поверить ее касаниями, освобождало одной ее улыбкой. Не найдя оброненной прядки, Кагыр замер. Давеча он, застав княжну мирно посапывающей в его постели без одежды, но с ножом в руке, откровенно, хоть и безмолвно, повеселился над ее наивностью. И не помешал «коварному плану», только бы иметь удовольствие пронаблюдать, как строптивая его пленница уверует в безграничную власть над ним, а затем вместе с верой потеряет и гордость. Мельком он видел, что княжна не прихватила кинжал, отправляясь к нему, и почитал дело безопасным. Но она достала его; без ножа и лезвия достала острием своей проницательности. Сила ли позволила ей прочитать самую неутоленную, самую болезненную его потребность, или же женская чувствительность, Кагыр не знал. Но он действительно жаждал союзника, жаждал кого-то, кто бы верил в него. А уж о таком союзнике как она, как Сила, еще не знающая себя, осознающая себя пока только наивной, неопытной, но гордой и отчаянно храброй беглянкой-мстительницей, он и мечтать не мог. Кагыр ни слов ее не ждал, ни того, что она вдруг смягчится под его взглядом, перестанет дрожать и улыбнется так естественно, так по-девичьи хитро, словно между ними — не растоптанная выжженная жизнь, а очередной танец на приеме. И он забылся, опьянел — следом за ней; она победила, сдавшись первой, причем явно того не планируя. Допуская игру, Кагыр не собирался идти до конца. Но после произошедшего вряд ли бы остановился, не вырвись Цири из его рук. Испуг и ярость и деланная улыбка, сменившие тогда друг друга на ее лице, лишили его иллюзии, и стало проще завершить все так, как он планировал. Он обрел желанное на несколько минут и снова потерял, и не стоило строить надежд. Однако воспоминание о первой, неудавшейся ей попытке сбежать, о том, как она, явно сбитая с толку, очаровательно раскрасневшаяся и запыхавшаяся, вырваться-то смогла, а вот уйти — нет, возвращалось и возвращалось к нему сладкой, мучительной пыткой. Кагыр, хоть и был в темноте, зажмурился, вспоминая, как торопливо-яростно ее пальчики терзали его одежду. Она была влажная. Кагыр, сдержав стон, вернулся на лежанку, бросив поиски локона, потянулся на другую сторону в поисках припрятанной бутылки. Сбил ее рукой — стекло глухо ударилось об пол. Подхватил и замер. Дыхание спящей не сменилось. Верно. Эликсир. Он знал, насколько крепкий сон тот давал. Кагыр уселся на своей лежанке, отхлебнул вина. Обернулся к кровати. Он мог с ней сделать, что угодно. Что угодно. И утром бы княжна не вспомнила. Ни в одно из утр, что ей предстояло проснуться здесь. Он мог с ней сделать, что угодно. Но в этом не было смысла. В его надежде не было смысла. Но как же тяжело теперь было с этим смириться. Кагыр поднялся и отыскал дорожную одежду и неприметный плащ. *** Известный факт: кабаки и бордели в захваченных, разрушенных и выжженных городах восстанавливаются быстрей прочих зданий. Тот, однако, куда явился Кагыр, выглядел пока довольно жалко. Сказывалась то ли удаленность от порта, то ли прежняя, неизвестная Кагыру, дурная слава, то ли владелец еще не успел работниц набрать, но возле двухэтажного, похожего на сарай строения паслись только пара вусмерть пьяных эльфов, громкая компания из бедно одетых местных да молчаливый нищий. Должно быть, это был самый тоскливый бордель осажденной Цинтры. Того ему и надо было. Приезжие, купцы, солдаты, маги и все, кто хоть немного интересовался если не политикой, то хоть миром за пределами краев рюмки, выбирали заведения поприличнее (насколько это определение, разумеется, уместно в отношении борделей). А здесь его узнать никто не мог. И все же Кагыр, проходя мимо вывески и блюющих под ней завсегдатаев, накинул поглубже капюшон дорожного плаща. Обогнул здание, воспользовался узкой дверью сбоку, поднялся по тянувшейся вверх лесенке, вступил в коридор с несколькими выходящими в него дверьми (из-за одной летел храп, в прочих было тихо), огляделся осторожно, и отпер одну из них ключом. — Тихо, — выставил руку в сторону всполошившегося на кровати человека. Запер дверь. — Что ты здесь делаешь? — голос был низким, хриплым со сна. Искушающим. — Церемония утром, верно?... Что-то изменилось? Отмена? — одеяло оказалось отброшено. — Мне одеться? — Ни в коем случае, — прошептал Кагыр, отвечая разом на все вопросы. Он видел длинные волосы, бледные в падавшем из окна лунном свете плечи, колени. Он отвернулся — из мебели кроме кровати здесь был только сундук. Бросил на него тяжело звякнувший мешочек. — За пару дополнительных часов работы, к уже уплаченному. Так и остался, не оборачиваясь, не желая видеть эти плечи и колени, и все же не решаясь попросить. — Зачем ты притащилась, Даэрме? Зачем ты притащилась за мной из Нильфгаарда в Цинтру? — необъяснимый гнев охватил его. Он пожалел, что явился сюда, разбудил, будто дело было срочным, важным, а теперь даже приступить не мог. За его спиной раздался понимающий вздох, и Кагыр пожалел повторно. — Если все эти монеты ты принес за разговор, страшно представить, каких откровений ты ждешь... — она помолчала. — Я приехала не за тобой, командующий. За деньгами. Здесь война, а на войне востребованы такие, как я. — Какие именно? — едко усмехнулся Кагыр и, наконец, обернулся. Сидящая на постели неюная, но еще недурная собой женщина раскинула руки, по-хозяйски откидываясь на подушки, бесстыдно подставляя ему и лунному свету обнаженное изящное тело. — И те, и другие, — промулыкала хитро. — Вам ведь тоже понадобились обе, командующий? Кагыр предпочел не комментировать. Сосредоточился на ином. Безопасном. — Кто-то знает, что ты... — Нет. И тебе это известно. Слишком много на кону, чтобы ты не проверил меня. Но, судя по обстоятельствам, времени на проверку было мало, а значит действовали спешно, неосновательно. А значит, проверяя, ты уже верил мне. И неудивительно — за все шестнадцать лет я так и не выдала никому нашей тайны. И сюда, сейчас, один и инкогнито ты явился явно не ради безопасности, командующий. — Прекрати звать меня так, — ее глаза казались равнодушно черными; Кагыр, не выдержав, отвел взгляд к окну. — Я больше не командующий. — Наслышана. Но ты сам назвал себя так в нашу последнюю ночь, два года назад, как раз перед походом на Цинтру... Что за ночка выдалась; было жарче, чем под Содденом... — Твоя регенерация провоцировала меня. — И даже с ней понадобилась неделя, командующий... — Я сказал тебе не называть меня так! — … чтобы полностью восстановиться. Даже обернуться не могла, представь. Так и ходила этой бедной беляночкой, в кровоподтеках, синяках, царапинах, благо, соседи навещали, оставляли еду под дверью, и не было нужды на двор нос казать, людей пугать и подозрения наводить. А то молва волной бы донесла императору, что за чудовище он приютил, что за монстра, командующий... Кагыр в один бросок успел, впечатал, хватанув за горло, затылком в стену. Не мог произнести ни слова, только вдохи и выдохи вырывались сквозь сжатые зубы. — Командующий... — зашипела она; улыбнулась, — я же о себе, командующий... — засмеялась хрипло. — Я о себе... Он выпустил ее с отвращением; выпрямился. — Зачем ты провоцируешь? — Потому что за этим ты и пришел, — усмешка. — Разве нет? — Даэрме поднялась, села на подоконник. — Ты так красив... Ты все еще красив. Даже в этом ненавистном мне серебре... Богатые родители нильфгаардских девственниц, поди, гадают, отчего ты до сих пор не женат и как тебя захомутать. Ты мог бы получить любую, правда? Но проблема в том, что они смертны. Регенерируют месяцами, а то и годами, ох, уж эти слабые людишки. Но это и не главное. Главное, что ни одной из этих куриц ты не растолкуешь, не передашь, какое пламя бушует у тебя внутри. Никто из них не сможет принять его — сгорят. А ты даже самому себе не сознаешься, что так и не научился его подчинять. И вот, ты нашел компромисс — феникса, что принимает твой огонь, сгорает, чтоб родиться заново. Кагыр не сразу нашелся, что ответить. — Слишком красивое описание для всего, что происходило между нами. Что я делал с тобой. Даэрме тоже взяла паузу перед ответом. — Ты хороший человек, Кагыр. Его брови поползли вверх. — Ты — хороший человек, — повторила она, спрыгнув с подоконника. — Я не хороший человек, Даэрме, — он отвел взгляд. — Я злодей. — Будь ты злодеем, ты остался бы в замке. И сотворил злодейство. Но ты пришел. И я знаю, зачем. Кагыр поднял голову — она была совсем рядом, касалась ладонью груди под плащом. И уже уменьшилась ростом, едва доходя до плеча. Он смотрел, как сами собой заворачиваются в легкие локоны прямые волосы, как пряди светлеют, словно впитывают свет луны. У него пересохло во рту. Он мог бы ударить ее за непрошенную наглость, прекратить все это, обвинить в самонадеянности, солгать... — Только я не успею восстановиться, — предупредила Даэрме, и голос ее уже смешался с тем, другим, что слышал он так мало, — церемония через несколько часов. — Это и не нужно — все будет... по-другому, — проговорил Кагыр, все еще глядя поверх ее волос в окно. — Только прошу — больше не говори. Ни слова, ни звука. Ни даже стона, — сумерки начинали редеть. — Поняла? Ни звука не раздалось в ответ. Кагыр, решившись, чуть отслонился, встретил ее взгляд. Она смотрела на него долго, бесконечно долго, с вызовом, словно и не собиралась подчиняться. Но затем ресницы ее дрогнули, и она покорно закрыла глаза. Открыла. И он не выдержал. *** Не шевелясь, ни выдавая себя ни жестом, ни звуком, Цири, переодетая в грубую, громоздкую нильфгардскую форму, которую кто-то оставил в покоях еще до ее пробуждения, ждала, сидя на самом краю прибранной постели. Нильфгаард был последней страной на Континенте, которую можно было проассоциировать с роскошью и удобством, и едва ли его солдаты путешествовали по захваченным землям в компании прачек и горничных. Но Цири, проснувшись в одиночестве, вовсе не желала, чтобы вернувшийся Кагыр застал ее постель разобранной, разостланной, и, может, еще теплой от ее сна. Из тех же соображений она надела форму и доспехи сразу же после того, как прибрала кровать и позавтракала остывшим мясом, вполне мягким хлебом и нестерпимо теплым пивом. Должно быть, местные кашевары уже верили в то, что кормят рыцаря и оруженосца, а никак не княжну. Доспехи были тяжелыми, полотно — плотным и грубым, но в целом форма отлично защищала от холода и, вероятно, ударов мечом или топором. Цири примерила и шлем — он тут же съехал по брови, а лапы подшлемника, вздумай она их завязать, спрятали бы щеки по самый нос. В этой форме да еще за чужой спиной она и правда имела все шансы превратиться в невидимку. Тем более будучи немой — голос так и не вернулся. Она, однако, села на кровать, сама не понимая, отчего вроде радостное — не радует, и безопасное не чувствуется таковым. Ей не хотелось шевелиться. И не хотелось говорить, даже вернись ее голос. Все правильно — ее слушали. Слушали чужие, окружившие, заполнившие и заполонившие ее дом, как черви — тело мертвеца. Их было много, и они подбирались ближе. Ступали по лестницам, отпирали двери, смотрели и заглядывали в окна... Близко... Форма касалась ее. При каждой перемене положения тела форма, которую носил, быть может, тот, кто издевался над ее близкими, кто убивал Мышовура, напоминала ей как будто бы небрежным, резким касанием, кто она и кому принадлежит. Что она — внутри, и выбора, кроме как смириться и быть вежливой и благодарной, у нее нет. Цири вдруг на миг провалилась в воспоминание о вчерашнем, и щеки ее опалило огнем. Она сдернула с себя круглый нильфгардский шлем; было слишком жарко. Выдохнула, пытаясь выровнять дыхание. Вернулась к памяти еще раз, медленней, спокойнее... Когда она не убежала и сама принялась его раздевать... Она хотела этого, и не хотела думать, кто она и кто он, где они. Когда он посадил ее на стол, и его руки узнавали ее тело, она, дрожа от удовольствия, от захвативших ее ощущений, хотела большего, но затем... Щиток на голени заскрежетал о соседний, когда Цири неосознанно скрестила ноги. Она оглянулась на кровать. Цири помнила свой разговор с Йеннифер, помнила, как та советовала выбирать мужчин в зависимости от постели. Интересно, что бы она сказала о том, кто спит в постели своей жертвы, которая тебе приходилась другом? В постели, в которую ты согласна лечь только с ножом? В постели, которая вслед за ним пропахла пеплом сожженных им городов, пылью пройденных гарнизоном миль и смертью, которую он носит в себе? Что бы она сказала... Что бы она сказала, если бы когда-нибудь Цири осмелилась бы признаться, что запах этот поймал ее, удержал на взгляд, который она прежде и предположить у него не могла, на касания, от которых она дрожала и таяла, и на поцелуй, в котором и вовсе перестала существовать. Перестала та, с полосы препятствий в Каэр Морхене, с тропы у Брокилона, с раздавленной ночью и пламенем улочки под стенами замка, где рыцарь с птицей на шлеме летел на нее словно смерть. Перестала, не жила, не имела для нее значения, и Цири испугалась. Что сказала бы бабушка? Или Мышовур? Единственный несдержанный стон рыцаря (его зовут Кагыр) даже воспоминанием сбил ее дыхание, заставил кожу волной покрыться мурашками. Она, она была причиной его столь сильной слабости! Она могла его убить, но вовсе не хотела убивать! Хотела его больше, ближе, жарче... Она не должна была этого хотеть! … хотела, чтоб он развел ее ноги, чтобы прижал ее к себе, хотела видеть, ощущать, как он нуждается в ней, и он (Кагыр) сделал это... О, это вовсе не походило на месть! И, вырвавшись, Цири отнюдь не сразу вспомнила про нож, и вся ее печальная история, которую она считала своей единственной историей, на самом деле была ни при чем. Она испугалась. В тот момент. Полулежа перед ним, пылая нестерпимым возбуждением и чувствуя влагу между ног, чувствуя, как она оставляет след на его коже, на его одежде, признаваясь себе, что он видит, знает все, что с ней творится, и, может, догадывается, что прежде у нее мужчин не было, Цири в последний момент струсила. Позорным самым образом сбежала. Решила, что передумала. И стыдилась теперь не предательства чужой памяти, а этой своей трусости. И того, что думала о себе, о мелких своих интересах, когда думать стоило лишь о мести. И сожалела, что прервала, отказалась... И она вовсе не была уверена, что все было нормально с той ее частью, которую так опьянило то, что случилось перед побегом. Он, стоило ей сдаться окончательно, изменился, стал спешнее, грубее, действовал, как... как... как хозяин, которым, черт возьми, не являлся! Цири в гневе оттянула воротник формы, ослабила шнурки. Вчера это напугало, сбило возбуждение, и она вырвалась. И все же после не могла не представлять, каким бы было продолжение, позволь она, поддайся ему. Ей не должно было нравиться такое обращение с ней. Ей не должен был нравиться тот, кто преследовал ее в кошмарах целый год. А сегодня не снился. Цири хотелось плакать. Ко всему прочему она теперь никак не могла уложить боль от своих потерь в гнев и сопротивление, отчаянье тянуло ее на глубину, на нехорошую глубину, и Цири тошнило от собственной слабости и слез. Ей так не хватало Йеннифер и ее советов. Ей так не хватало времени наедине с собой. Действительно наедине. Ибо длительное, тянущееся до обеда отсуствие его (Кагыра Маура Дыффина аэп Кеаллаха!) было лишь очередным изощренным издевательством. Заставляя ждать себя, он был везде и очень близко. В грубых окриках и скабрезных шутках солдат, летевших со двора; в по-хозяйски разложенных в этих покоях вещах; в надетой на нее форме, касавшейся ее кожи даже там, куда не доползли его пальцы. Цири, пытаясь унять дрожь, поднялась; сделала несколько шагов по комнате — тщетно. Тогда она опустила ладонь на гарду выданного в гарнизоне меча, что сейчас сидел в ножнах. Оружие ощущалось чуждо, словно Цири успела его украсть. И вот-вот должен был вернуться настоящий его владелец, и разделаться с воровкой. Цири повернулась на пятках к двери и лишь тогда заметила... Она подошла ближе — локон, скрученный серебристый женский локон покоился на полу между лежанкой, на которой спал Кагыр, и столом. В тени от мебели казалось, будто волосы сияют своим собственным светом. Цири даже залюбовалась. А потом поняла, что локон был ее. Волна безотчетного страха сдавила горло удушьем; она попятилась назад, едва не полетев на пол. Двери распахнулись. Кагыр, в доспехах, схожих с ее, равнодушно-отстраненный, нечитаемый, решительным шагом вошел в комнату и остановился подле очага. Взгляд подчеркнуто медленно сполз с ее лица к ногам и также медленно вернулся обратно. — Шлем, — напомнил он, махнув своим; перья прошелестели. — Идем. Он вышел, не утруждая себя ожиданием и, видимо, не сомневаясь, что Цири помчится за ним. Она помчалась. *** Размеренным, широким шагом рыцарь вел ее через дворец к главному залу. Сжимая в согнутой руке громоздкий шлем с перьями, колыхавшимися при каждом шаге, перебросив через плечо, за которым и держалась Цири, массивный плащ, он двигался невозмутимо, триумфально, словно сам был императором Нильфгаарда и о ее существовании забыл. Или же пытался забыть. Цири осторожно косилась по сторонам. Чужие — чиновники, солдаты в нильфгаардской форме, эльфы — по-хозяйски сновали с детства ей знакомыми галереями и лестницами. Мрачные знамена с солнцем, чьи лучи впивались в тьму острей кинжалов, заслоняли некогда сверкавший на солнце мрамор. Цири видела и незнакомые ей флаги с геральдической лилией на черном. Кагыр не оборачивался, позволял ей мучиться напрасной мыслью о побеге. Так легко, казалось, было повернуть в один из переходов — он бы не уследил, упустил нелепо и смешно бы клял себя затем. Но Цири безошибочно распознавала подвох. Пожар и реконструкция неуловимо изменили замок, она запросто могла наткнуться на тупик. Солдаты наводняли замок, двор и город, и она не знала, сколькие из них состояли под началом ее тюремщика. А без голоса можно было не рассчитывать на то, чтоб кем-то притвориться и затеряться в толпе. Но главное — Цири отлично помнила, как ловки и сильны, как убийственно стремительны были его движения. В подземелье, когда он в миг выхватил возвращенный ей меч. Или в покоях (Цири склонила голову, почувствовав прилившую к щекам кровь), когда в один испуганный вдох она оказалась на столе под его поцелуями и прикосновениями. Она была быстра; он был быстрее. Может, лишь временно, пока на нее продолжал влиять эликсир и вызванный ее положением страх. Но Цири не сомневалась — тонкие, бледные пальцы схватят ее запястье прежде, чем она успеет глянуть на выбранную для побега галерею. Ей казалось, он лишь того и ждет. Ей не хотелось доставлять ему удовольствия. И Цири, как ни жаждала объяснений, что хоть несколько бы уняли ее тревогу, лишь послушно следовала за ним, упрямо не отставая ни на шаг. И победила. — В Зале будет много людей, — раздался его тихий, обманчиво мягкий голос; Цири несколько приблизилась, — но вы не потеряетесь. При входе возьмете мой шлем и сразу же свернете налево. Двинитесь вдоль стены до самого помоста, позади строя. На левой стороне, стороне рассвета, Солнца будет весь цвет Нильфгаарда, что есть сейчас в Цинтре. На правой будет всякий сброд: послы, чиновники с захваченных земель, эльфы... Высокий эльф с вытянутым лицом, миновавший их, уловил обидные слова, на ходу адресовал рыцарю полный презрения и вызова взгляд — тот не обратил внимания. — Вас не должно волновать. Левая сторона, вдоль стены. Встанете перед королевским помостом левым плечом к возвышению. Во втором ряду. Я пройду по центральной линии, встану перед вами... Несколько шагов они проделали в молчании. — Никто вас не заметит, если сами себя не выдадите. Это будет несложно. Сохраняйте стойку, как у остальных оруженосцев, держите шлем и ждите завершения церемонии. Исполните — и мы будем в куда большой безопасности, чем сейчас. Понятно? Он на ходу оглянулся. Цири только смотрела, ибо что ж тут было непонятного? Рыцарь, не дождавшись кивка, неожиданно усмехнулся чему-то; отвернулся. Цири удивилась — он, кажется, смутился. *** Зал, по-видимому, и правда был полон. Какое бы событие не ожидалось, оно, казалось, было значимо для всех. На подступах к высоким резным воротам толклись и шептались те, кому не достало места внутри. И тут, на удивление, хватало и знати. Кагыр неожиданно склонился к ней, опустил шлем в ее руки. — Держите и не смейте ронять, — проговорил он так, чтоб слышала лишь она, и тут же выпрямился, кивнул кому-то потдаль, отправился к высокому и полному офицеру в черно-золотистых доспехах и с щегольскими усами, даже не обернувшись к ней. Цири уставилась на шлем, пугавший ее столько ночей. Воздержалась от желания сломать и выдернуть перья. Оглянулась, ища подсказки, и перехватила его под локоть — так, как держали шлемы оруженосцы прочих рыцарей. Протолкнулась ко входу. Память все-таки настигла ее — на пороге распахнувшихся ворот Цири замерла на мгновенье. Торжество, веселье, музыка... Хлопки в ритм танцам! Боль утраченного пронзила ее тысячей мечей. Княжна, поспешно опустив голову, нырнула за ряды нильфгардцев, похожих в своих круглых черных доспехах на стаю жирных грачей, и полетела вдоль стены. Не удержавшись, незаметно проскользила ладошкой под знаменами. Дом, это был ее дом, как бы не пытались поменять его злокозненные враги. И сейчас Цири как никогда верила в то, что сможет его освободить. Представ перед пустым пока помостом, она распрямила плечи и огляделась. Первый ряд на их стороне, оставленный, очевидно, для высшего командования, пока был пуст. Зато по ту сторону широкой центральной аллеи все уже были в сборе. Эльфы в диковинных нарядах были недовольны и суровы; видимо, однозначно считывали смысл ожидания, к которому их принудили. Аккурат напротив Цири стоял тот, что встретился им в одной из галерей. Но ее он не замечал, погрузившись в собственные невеселые мысли. За эльфами стояли люди, одетые в разнобой, и держались куда менее формально, строй и ряды едва угадывались. В глубине у стены ближе к помосту держался парадно одетый мужчина в широкополой шляпе бордового цвета и в строгом камзоле с эмблемой гербовой лилии, что Цири видела недавно на одном из знамен. Поразмыслить о ее принадлежности она не успела, ибо явился тот самый цвет Нильфгаарда — командиры стоявших в Цинтре войсковых подразделений в начищенных до блеска доспехах. Они держались самоуверенно и напыщенно, а ступали вальяжно. И хоть старались не рушить важной тишины шутками и перемолвками, пришлись не по душе не только ей. Цири видела проступившее на лицах эльфов презрение, а в глазах людей, стоявших за ними — открытую неприязнь. Кагыра, однако, среди вошедших не было. Цири, до последнего тянувшая шею, заволновалась. Герольд пронзительно объявил два женских имени, и в открытые врата бок о бок вошли две женщины. Цири, еще не видя их из-за стоящих справа от нее рыцарей и оруженосцев, заметила, как наконец, смягчились лица воинственных эльфов. И вскоре поняла, почему. По центральной линии шла их чародейка, бледная, длинноволосая и в то же время прекрасная чарующе холодной красотой. Вторая была человеком, и, судя по ее одеждам, чародейкой Нильфгаарда. Выражение довольства и спокойствия еще более скруглило мягкие черты ее лица, и Цири, удивляясь тому, что видит столь радостные лица в разгар жестокой войны, почувствовала, что действительно заинтригована содержанием предстоящей церемонии. Говорила чародейка Нильфгаарда. Эльфийка, хоть и встала рядом с ней на помосте, лишь молчала и многозначительно улыбалась, не размыкая, впрочем, губ и не демонстрируя жутких мелких зубов. Чародейка нильфов — ее звали Фрингилья, Цири вспомнила, как упоминал ее Кагыр — витиевато и до одури нудно восхваляла Белое Пламя и Нильфгаард. Цири со скуки чуть не начала ковырять перья на шлеме Кагыра. Посмотрела на эльфов — те, кажется, пребывали в похожей кондиции. Зато солтысы и префекты позади оставались неизменно воинственными. — Я рада объявить, что сегодняшний день войдет в историю как счастливый день объединения! — подытожила Фрингилья. Цири незаметно вздохнула. — Здесь и сегодня, — секретарь поднес эльфийке и магичке свиток на подставке и роскошные перья, — мы подпишем документ, свидетельствующий союз трех народов! Народа Нильфгаардской империи, Старшего народа и народа Цинтры! — люди на той стороне заволновались, и Цири вслед за ним. — Потому что сама княжна Цирилла, внучка прославленой Каланте, — Цири похолодела, — почтила нас своим присуствием! Обратилась за помощью к справедливому, великому Белому пламени! И, конечно, она ее получит! Цири почувствовала, как шлем выскальзывает из похолодевших пальцев, и впилась взглядом в магичку. Та смотрела в конец зала. Все смотрели в конец зала на портал, который, она видела по верху створок, только что открылся и закрылся. Кто-то шел по центральной аллее, и все смолкали. Кто-то шел, кто-то надвигался, как темная буря, и все смолкали, как смолкает испуганно все живое перед накатывающим ужасом неизбежного. Но, странное дело, к ней никто не бежал. Никто не интересовался ей, не по этикету переминавшейся на ватных ногах, старавшейся дышать, чтоб не потерять сознание от испуга. Кагыр. Первым Цири заметила его, и испытала облегчение. Он вел кого-то по правую руку от себя, заслоняя собой от Цири. Неважно. Все, чего она сейчас желала, чтобы он исполнил обещанное — занял место рядом, защитил, заслонил, спрятал. Не была она готова ни к каким перемириям и союзам. И к тому, чтобы возглавить народ, тоже. И Кагыр занял свое место. Цири с трудом удержалась от того, чтоб с облегчением ткнуться лбом в выросшую стеной перед ней спину. — Добро пожаловать в Империю, — голос Фрингильи прозвенел меж стен в абсолютной тишине. — Поднимись с колен и встань рядом, львенок из Цинтры. Цири, чуть придя в себя, осторожно выглянула из-за спины Кагыра. И увидела, как она, еще с белоснежными волнистыми локонами, контрастно выделявшимися на фоне черного прямого платья из шерсти, украшенного лишь серым, ажурным пояском по талии, поднимается к Фрингилье и эльфийке. И мягко, неуверенно улыбается им. *** Это было сродни вспышке молнии, осиявшей бурю в ночных небесах и осевшей на голой коже холодком благоговейного страха и отсветом алого пламени. Кагыр осторожно перевел взгляд на Фрингилью. Неужели, увлеченная подделкой, не заметила? А Францеска? Да, обе чародейки были слишком захвачены успехом и его перспективами, чтоб заметить и приезд императора, вздумай он вернуться. Кагыр, не повернув головы, бросил взгляд на эльфов, скользнул взглядом по лицам за остроухими — никто. Никто, кроме него. Но это не было иллюзией — он почувствовал не телом, глубже; как тогда у монолита. Он благоразумно лишил ее голоса. Но только что Сила колыхнулась в ней, тронула, быть может, самые основы этой цитадели, не задев и пламени свечей. И никто, кроме него, не заметил. Никто, кроме того, кто уже однажды это испытал. Против собственных соображений Кагыр мягко, но решительно обернулся через плечо к пленнице. Цири, все еще соблюдая предписанную стойку, всем телом подавалась вперед. Широко распахнутые глаза пылали яростным огнем, а лепестки нежных губ сжимались в одну гневную линию. Кагыр решил, что она справится. Он хотел, чтоб она справилась. При всем мастерстве Даэрме тело лже-Цири, внешне так похожее на тело княжны, ощущалось под его руками совершенно иначе. Настоящая Цири на каждое его касание рассыпалась снопом искр, впитывалась настойчивым жаром в кровь, в его язык и губы, тянула, влекла к себе почти болезненной необходимостью. А то, что было утром... было крайне от этого далеко. Кагыр смотрел на гостей церемонии и думал, как могут они не отличать подделки, пусть и прекрасной, от подлинного пламени? Звезд — от их отражения в пруду? И достойны ли они ее в таком случае? Он перевел взгляд на лже-Цири. Проследил подчеркнутые скромным нильфгаардским платьем тонкие изгибы, так похожие и непохожие одновременно на изгибы, что прятали тяжелые доспехи за его спиной. Утром он помогал надевать это платье. Он хотел бы помочь снять эти доспехи вечером. От взгляда, каким Цири, одинокая, дрожащая от страха, встретила его здесь, у него перехватило дыхание. Но Кагыр знал, что после церемонии Цири она будет смотреть иначе. — Чертова подделка! — взорвался, наконец, один из солтысов. До этих дурней-таки дошло. — Это не княжна! — Кого вы нам подсунули?! — Настоящая Цирилла бы не подписала мир с ничтожествами вроде вас! — Не верим! Не верим!!! — летело со всех сторон. Большинство, должно быть, удивляло, отчего стража не усмиряет бунтовщиков. Это было время его выхода в спектакле. — Кагыр, — голос чародейки, вероятно, усиленный магией, без труда перекрыл вопли простого люда, и возмущение от неожиданности стихло. Кагыр вопросительно взглянул на Фрингилью, подняв бровь. Чародейка обернулась к стоявшей рядом лже-Цири. — Княжна Цирилла, ты помнишь этого человека? Задав вопрос, Фрингилья посмотрела на него. На то и был расчет, о котором ни чародейка, ни кто-либо в этом зале не подозревали. Они не распознавали спектакля, который для них играли он и Фрингилья. А Фрингилья не распознавала спектакля, который он играл для нее вместе с Даэрме и — поневоле — с Цири. Все видели испуганный взгляд вновь обретенной княжны, которым она впивалась в него, а на деле — в стоящую за ним Цири, бесстыдно открывая, обретая как свои ее чувства, страхи, страсти, мысли и желания. Воспоминания. И боль. Цири не могла противостоять допплеру. Кагыр лишил ее голоса, приказал не двигаться, но главное — загнал в угол мечами соперников, грозивших и ему, выиграл партию чужими фигурами. Все, что оставалось ей, воспротивиться и выдать себя или же терпеть. Она не могла не возненавидеть его после этого, но она и не могла не понимать значения своей жертвы. Кагыр не спускал взгляда с Даэрме. Губы лже-Цири затряслись; она неловко шагнула назад, и Фрингилья вынужденно поддержала ее, чтобы та не упала. — О-он убил Л-Лазло, — выговорила Даэрме, — п-преследовал меня. П-птица. Большая п-птица на его голове. Я не хочу вспоминать. Я не хочу вспоминать! Не здесь! Не сейчас! — Почему? — спросила Фрингилья спокойно, и Кагыр пожалел о том, что чародейка не может ощутить как Сила, немая и невидимая, раскачивается за его спиной. Справится, уверил себя Кагыр, она справится. — Он что-то... Что-то сделал со мной... Тогда... Он кричал. — Это вы кричали, княжна, — мягко перебил Кагыр. — Это был ваш крик, разве не помните? Лже-Цири сжалась, сдавила уши руками и сложилась пополам, словно ее ударили в живот. Кагыр ощутил страх. Даэрме была прекрасной актрисой, но лишь он, она и Цири сознавали сейчас, что допплер — только зеркало. Зеркало тех мук, что рвались с немой, невидимой стороны. За его спиной палец металлической перчатки тихо звякнул о шлем. Кагыр нервно облизнул губы, не сводя взгляда с проживающей муку Даэрме. — Вы закричали, пронзительно и страшно, и мы вдруг оказались у монолита... — Я не помню! Не хочу помнить! Хватит! — Конь споткнулся, — наступал Кагыр, — мы упали, вы закричали и раскололи монолит, княжна Цирилла. Сила, пришедшая и вырвавшаяся через вас, разрушила его. Фрингилья не могла ее удержать. Цири на помосте стояла теперь на коленях. — Зачем вы это делаете? Зачем? Зачем?! - рыдала она, и за его спиной не раздавалось ни звука. — Вы носитель Силы, вы чувствуете ее, вы должны исполнить Предназначение. — Я не выбирала ее! Она не моя! Я не хочу! Я не контролирую ее, и я не помню, как она приходит! — Помните, — настаивал Кагыр, — вы помните, — он должен был сломать ее, всего лишь сломать, по уговору с Фрингильей, считавшей эту Цири настоящей, сломать на глазах эльфов, цинтрийцев, посла из Темерии — так, чтоб они до конца дней своих позабыли сомневаться, подлинная она или нет. Но яростное сопротивление настоящей Цири, рвущееся через Даэрме, ее страх, ее трусость, ее детское бегства в глупое отрицание и нечестность разбудили гнев и в нем. — Вы, княжна, прекрасно помните, как жаждали меня прикончить, как использовали для этого Силу, которая вам якобы неподвластна, — отрезал он холодно. — И все это время боялись не меня — себя боялись. — Нет, нет же, я... — Вы убийца, — перебил Кагыр. — Нет! — Вы убийца! Вы распоряжались силой в своих эгоистичных целях. Так примите это, примите Силу и исполните Предназначение! Спасите мир! — Я никого не спасу! — она вскочила на ноги. — Я... Я только разрушаю! Цинтра, монолит, мальчишки в поле, те мальчики... — рыдания, сухие и прерывистые, вырвались, сбили дыхание, — я помню... помню, как они... — она словно задыхалась, глядя на свои руки, — как я... после того, как я... я... — Вы убили их. Она застыла. Кагыр сухим приговором повторил. — Вы их убили. Холодный изумрудный взгляд взлетел вспарывающим кинжалом. Она, хоть и была в платье, хоть и была Даэрме, вмиг оказалась подле, опередила, рассекла неуспевшие пальцы выдернутым из ножен его мечом, ткнула в незащищенное горло. Зал ахнул. — Повтори, — прошипела Цири. — Повтори, что я убийца. — Францеска! — запаниковала Фрингилья. Эльфы, как один, уставились на свою чародейку. Та только кивнула. Мечи стальным ансамблем сыграли вступление, вылетая из ножен. Нильфгаардцы среагировать не успели. Каждый эльф теперь держал на острие клинка одного из цинтрийцев ровно так же, как Даэрме в облике Цири держала его. Даэрме. Полными гневами изумрудными глазами на Кагыра поверх лезвия сейчас смотрела не она. — Львенок из Цинтры, — мягко воззвала нильфгаардская чародейка. — Ты не убийца. Ты не убьешь всех тех людей, что прибыли в твой дом отпраздновать твое спасение, — Фрингилья предоставила ей паузу, но Цири не отреагировала. — Посмотри на них. Крестьяне и ремесленники, пастухи, трактирщики, скорняки, охотники, солтысы, — Цири неуверенно оглянулась на правую половину зала. — Чьи-то отцы, деды. Они явно предпочтут жизнь под твоим правлением смерти, пусть и героической, — Цири вновь посмотрела на него. — Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах перешел границы дозволенного, — продолжила Фрингилья. — Оставь его и подойди, Цири. Дай его меч мне. Ты не убийца. Так давай здесь и сейчас положим конец пресследующей тебя смерти. Собравшиеся, раскрыв рты, следили за тоненькой фигуркой в черном платье. Даэрме возвращалась к помосту, и эльфы опускали мечи, с тихим шелестом возвращали их в ножны. — Возьми перо, — распорядилась Фрингилья, обеими руками перехватив протянутый меч. — И подпиши. Даэрме бросила на него последний, тревожный взгляд, и Кагыр понял, что посмотрела она вовсе не на него. Мучительные сомнения отразились на ее лице, как в зеркале; лже-Цири быстро заморгала, прогоняя слезы. И поставила подпись. Фрингилья и Францеска просияли; а зал — особенно цинтрийцы — отчетливо выдохнули. — Однако это еще не все! — остановила Фрингилья собравшуюся отвернуться княжну. — Всем известно, что в Цинтре престол наследуется по мужской линии, а потому твои права на Цинтру стоит укрепить. Немедленно. Из тени к помосту вышел посол Темерии, тот самый брюнет в черном камзоле и широкополой шляпе. — Что?! — лже-Цири очень натурально попятилась. Кагыр поймал ее за локоть. — Король Фольтест изъявляет желание стать твоим супругом, Цири. Даэрме, поддавшись чувствам и эмоциям настоящей Цири, не нашла ответа; забывшись, оперлась о плечо Кагыра, накрыла теплой, приятной тяжестью. — Брак будет номинальным, если ты не захочешь обратного, и Фольтест не будет вмешиваться в правление Цинтрой. Но зато никто не посмеет оспорить его и твоих прав на престол, а Цинтра станет сильней благодаря союзу с Темерией и другими королевствами. Подойди. Цири не послушалась. — Подойди, Цири, мы оформим помолвку с представителем твоего будущего супруга, — посол в ответ на эти слова приторно улыбнулся. — А когда прибудет Фольтест, сыграем свадьбу. — Я... — она неосознанно тронула ладонью его плечо. — Я не хочу свадьбу. Не хочу выходить замуж. Я не согласна на помолвку. Н-нет! — она отбросила его руки и едва ножкой не топнула. Неужто все еще была таким ребенком? — Вы не заставите меня! Это было даже мило. Фрингилья, видимо, чувствовала схоже — в ее взгляде, адресованном вновь дрожащей от гнева лже-Цири, смешивались снисхождение и умиление. — Львенок, — произнесла Фрингилья ласково, и Цири отчетливо передернуло, — ответ, согласна ты или нет, был бы уместен, спроси я тебя об этом. Но ты и так прежде сделала очень ясное, очень понятное заявление. — Какое заявление? — растерялась лже-Цири. — Что ты не убийца, — впервые вступила в диалог Францеска. И лучезарно улыбнулась. Кагыр медленно отвел взгляд от нечеловечески мелких, острых зубов. *** Она стояла долго. Много дольше остальных оруженосцев, дольше постепенно выходивших из Главного Зала солдат, их командиров, эльфов и их королевы. И людей. Людей, ее подданных, с таким азартом, с такой охотой наблюдавших за пыткой над ее душой. Францеска была страшна. Еще страшнее было то существо, что стало ей. Что надело ее платье, ее тело и ее лицо, и вытащило из-за пазухи то, что она и себе не могла решиться показать. И показало всем. Мастерски показало. Ее не было на помосте. Но лучше бы была. Тогда к чувству горечи, стыда, отчаянья не примешивалась бы боль раны, нанесенной оскорблением. Допплер будто высмеял ее, выкрал сокровенное и вывернул наизнанку, мучался, страдал, кричал, угрожал мечом и смертью, и при этом глубоко внутри — а, может, и не очень глубоко — знал, чувствовал, что страдания эти никоим образом его не трогают. И помог ему... Кагыр. Цири удержала судорожный вдох. Кагыр. Как глупо было распалять себя надеждой. Видеть иллюзию; того, кого на деле не существовало. Он все еще ходил по залу, беседовал то с одним, то с другим, мелькал темной тенью на периферии зрения. Цири не могла на него смотреть — она испытывала... омерзение. Да, верно. Омерзение. Его мягкий, шепчущий голос, вкрадчивые интонации, проницательные глаза, его запах, даже память о прикосновениях — все теперь оборачивалось подкатывающей к горлу тошнотой. Цири, стоило взгляду соскользнуть на него, опускала голову. Но в руках напоминанием был шлем — ей было некуда бежать. Если только сознаться. Фрингилье или той, жутковатой. Что же — перспектива стать женой Фольтеста теперь ей не казалась столь ужасной. Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах. Устами Фрингильи. Она теперь запомнила. Он спас ее. И ей же уплатил за спасение. Цири бросила взгляд исподлобья, и он тут же поймал его, оторвался от разговора с чародейкой и парой военных. Не улыбнулся, но чуть склонил голову в немом вопросе. Как жаль, что голоса ее так и не было. Как жаль, что не могла она закричать. Теперь она бы стала убийцей. Теперь бы она спасла мир — от него, заставив его корчиться на коленях, хватаясь за голову, сжимая уши, как в ту ночь. Теперь Цири помнила все. И кипела от гнева, не имея возможности его выразить. Фрингилья и Кагыр отделились, двинулись к выходу, продолжая беседовать в полголоса. Цири прилепилась тенью, следовала в нескольких шагах. Ей не хотелось подслушивать, не хотелось выяснять. Ей было все равно. Ей было больно. Как назло, они остановились на балконе, выходящем к морю. Изумруд бескрайних вод весело искрился под счастливым солнцем. Цири, не имея возможности на узкой площадке не слушать их разговор, отошла к дальней баллюстраде. Кагыр беспечно облокотился на перила, Фрингилья касалась их одной рукой, повернувшись к нему. Оба некоторое время лишь молча наблюдали за процессией во дворе — проводами темерского посла. — Превосходно, Кагыр, — Фрингилья улыбнулась. — Эффективно. Умно. Дерзко. Цири видела лишь его спину, свалившийся на бок тяжелый плащ да затылок, на котором ветер поднимал отдельные пряди. Но откуда-то знала, что он встретил комплимент сдержанной улыбкой. И даже знала, какой. — Теперь северяне передерутся из-за предательства Фольтеста, и жалкий их союз развалится, - продолжила довольная чародейка. — Они бросят охотиться на Цири ради престола Цинтры, и начнут охотиться на того, кому отошли права на него. На месте Фольтеста я бы озаботилась дополнительной охраной. Эльфы довольны — вернулось Дитя Старшей Крови, но если и посмеют сунуться к ней, гвардия Фольтеста, сторожащая ее как зеницу ока, этого не позволит. Остаются маги — их я беру на себя. И ведьмаки. Она красноречиво замолчала. Кагыр выпрямился, повернулся к баллюстраде спиной. Прищурился, словно сытый кот, ни видом, ни жестом не показывая, что замечает оруженосца. — Мэнно Коегоорн не упустит шанса выслужиться перед императором. Я уже говорил с ним. До прибытия Белого пламени меньше недели. В эти дни лучшие солдаты Мэнно будут тайно обеспечивать безопасность княжны Цириллы. — А ты? — Фрингилья совсем к нему приблизилась. — Ты искал ее так преданно, так долго; разве ты не хочешь остаться с ней? Кагыр так резко обернулся к ней, что Цири едва не вскрикнула. Конечно, при всем желании это бы ей не удалось. — Хочу. Он смотрел не на нее — на горизонт рядом, мастерски изображая полное пренебрежение свидетелем беседы, но Цири знала, кому адресуются его слова. Чувствуя, как пылают щеки, она уставилась в пол. — Но сейчас мой долг исполнен. Я жду лишь Белое пламя. Фрингилья помолчала. — Вознаграждать — прерогатива императора, — произнесла, наконец, чародейка. — Но за твой план и я хочу тебе воздать. Кагыр. Я вижу, что тебя что-то гнетет. Что я могу сделать для тебя? Цири видела, что он теперь смотрит на ее руки, все еще сжимающие шлем, и словно не решается поднять взгляд выше. Кагыр со вздохом обернулся к собеседнице. — Я узнал о ней и о Пророчестве задолго до войны, Фрингилья. Она снилась мне еще до того, как император поручил мне поиски. Я знал Цири до того, как встретил. — А. А теперь она выходит замуж за Фольтеста? Не переживай, она скоро станет прекрасной вдовой. Если хочешь, можем сами прикончить Фольтеста и вмешать в это, скажем, Дийкстру, пусть прочие считают, что теперь Визимир замахнулся на Цинтру. Это лишь подольет масла в огонь. — Фрингилья... — нарочито смущенно прервал Кагыр. — Вечно ты сводишь к... Я лишь о том, что исполнил судьбу, предназначение и... не изменился, не умер. Не стал героем. Не получил нового Предназначения. Я чувствую... пустоту. И усталость, — он помолчал. — Я хочу оставить Цинтру. Уехать. Хоть на несколько дней вырваться из миражей, которые остались у меня взамен того, чем я жил. Чародейка в ответ адресовала проницательный взгляд. Скрестила руки на груди и усмехнулась. — Меня не проведешь, Кагыр, я тоже тебя знаю, пусть и не так хорошо, как ты знаешь Цири. Ты ведь все это спланировал? — Кагыр и бровью не повел. — Спланировал отъезд? Так говори прямо, куда тебе неймется уехать. — В Назаире восстания. Мне хватит нескольких дней, чтоб избавить императора от этой головной боли, — он перевел взгляд с моря на чародейку. Фрингилья медленно кивнула. Протянула руку. — Главное, — пожала его ладонь, — избавься от своей, Кагыр. Фрингилья уплыла с балкона обратно на галерею, и ее сияющая серебристая мантия волоклась за ней по плитам, словно крокодилий хвост. Кагыр несколько минут смотрел в темноту арки, скрывшей ее. Цири не шевелилась. Кагыр, наконец, снова повернулся к морю. Широко расставив руки, уперся в баллюстраду. — Княжна. Кожа Цири покрылась мурашками от одного только слова, сказанного столь изменившимся тоном. — Если вы и правда были в Каэр Морхене, если изучали ведьмаческое мастерство, вы слышали о допплерах. Самые искусные могут скопировать внешность по гравюре. Единицы — по чужим воспоминаниям, если те достаточно живые и чувственные. Но чтобы скопировать личность, любому допплеру надо посмотреть человеку в глаза, — он сделал паузу. Продолжил с нажимом. — Вы должны были там быть. Теперь, вы слышали, вы в большей безопасности, чем были когда-либо до этого. Цири не сводила глаз с его поднятых плечей, и ей хотелось плакать. Губы предательски дрожали. Больше всего на свете она боялась, что Кагыр обернется. — Княжна... — Цири вздрогнула. — Если бы существовал другой путь, я провел бы вас по нему. Я не лгал Фрингилье — я знал вас прежде, чем мы встретились, чем мне рассказали о вас. Знал вас как чудо, предназначение, высшую ценность. И таким шел за вами в подземелье, на ходу изобретая план. Но я не знал вашего сердца. Вашего великодушного, храброго и нежного сердца. И всех застрявших в нем мечей. К коим я, вероятно, добавил еще один, задев остальные. Допплер, чувствуя и повторяя вас, вытащил тот меч из моих ножен и чуть не прикончил меня им... Думаю, я ненавистен вам и отвратителен. И потому извиняться смысла нет. Но я хотел, чтоб вы услышали, княжна. Теперь я знаю вас, действительно знаю. Позвольте мне вытащить из вашего сердца все мечи. Ее пальцы впивались в шлем до белизны, сминали перья — Цири не обращала внимания. Не находящая выхода сила бродила в ней, словно шаровая молния. Это было слишком. Это уже действительно было слишком. Она хватала ртом воздух. И когда Кагыр выпрямился, чтобы обернуться, не выдержала. Шлем с сухим грохотом подскочил на плитах, покатился к нему. Дурацкий, дурацкий крепкий шлем, которому и не сделалось ничего. Цири не могла поднять на Кагыра взгляд, пятилась, всхлипывала и пятилась, боялась, что протянет руку и коснется ее. Хотела. Боялась. Кагыр наклонился за шлемом. Сорвавшись с места, не находя сил сдерживаться, Цири выскочила в арку и рванула по пустой галерее, кулаком стирая мелкие, бесконечные слезы.