Добрых снов, княжна

В первую секунду он едва не бросился за ней. Остановился. Это тоже было нехорошо, такая потеря контроля. Ровно, как трюк с ее волосами. Он не должен был. Не должен. Кагыр отвернулся к морю, опустил руку на ограждение, в другой все еще сжимая шлем. Хорош бы он был, поймай его кто мчащимся за собственным оруженосцем. Она умная девочка, напомнил себе Кагыр. Умная настолько, что выжила в одиночку и смогла не попасться ему, сколько бы усилий он не предпринимал. А теперь она не могла игнорировать слов Фрингильи, только ей на деле и предназначавшихся. Не могла не думать, что только рядом с ним она теперь в безопасности. Фрингилья не подозревала, сколь мощное заклинание произнесла, отравив чужое сердце надеждой, парализовав волю сомнением. Нет. Цири не сбежит от него теперь. Затаится на конюшне, если не пойдет в покои, или еще где, но потом вернется. Он волен больше не преследовать ее, волен дать место, время и одиночество ее слезам. Он ее поймал. Кагыр посмотрел на шлем. Поправил, выпрямляя, стряхивая песок, острое вороново крыло, и перевел взгляд на море. Чайки беспокойно метались над самой водой. *** Вольность с побегом едва не вышла Цири боком еще прежде, чем вернулся Кагыр. В людных галереях и переходах ей удалось поймать шторм и отправить его так глубоко, что от того остались лишь соленые капли-брызги, что стирала она с щек резким, порывистым взмахом ладони. Ей хотелось как можно скорее попасть в покои, запереться, остаться в одиночестве с собой и бурей, разрывавшей сердце. И Цири, опустив взгляд, сторонясь встречных и держась вдоль стен, летела в свое вынужденное убежище знакомыми коридорами. Пока за новым поворотом не врезалась в кого-то. Окрик хлестнул по щекам, ее грубо оттолкнули к арке окна — Цири попятилась, едва устояв на ногах. Уставилась на процессию слуг с подносами, что едва не порушила, и замерла, осознавая, глядя, как караван кухарей исчезает в дверях, охраняемых стражей. Стражей с геральдическими лилиями на щитах. Память сыграла с ней злую шутку — она, забывшись, оказалась у своих покоев, что занимала, будучи принцессой, а не у спальни Мышовура. Едва не выдала себя. Цири отступила на шаг, в тень арки. Темерские гвардейцы и не взглянули на нее. Кагыр был прав — она княжна. Не оруженосец, не ведьмачка, не чародейка, даже не мстительница. Все еще княжна, Львенок из Цинтры, а теперь — сирота. Цири отвернулась к окну, коснулась холодного камня арки. Память солью на раны осыпала ее воспоминаниями о разговорах с Мышовуром, с бабушкой, состоявшихся здесь. Она крепко зажмурилась, борясь с отчаяньем и жалостью к себе. Сквозняк веял бессприютным холодом, но сушил дорожки от слез, приводя в себя. Ей надо было выбираться. Из плена сотканной Кагыром иллюзии о безопасности. Из плена собственных эмоций. Цири оглянулась на покои, в которых ее двойник принимал делегацию из Темерии во главе с послом. Что же это было за существо, что заняло ее место? Верно, ему не были чужды человеческие мотивы, раз оно включилось в столь человеческую игру. Что посулил ему Кагыр? Власть? Деньги? Развлечение? Или, быть может, жизнь? Не было ли у нее, Цири, общего с тем, кто остался по ту сторону дверей? Ведь если было, Цири могла бы привлечь существо на свою сторону. Она вышла из арки, захваченная еще не мыслью, но ощущением. Когда-то на этом же подоконнике она впервые сыграла с Мышовуром в затейливую игру. Она звалась шахматы. И отличалась тем, что на всем протяжении сошедшиеся соперники стремились и никогда не обретали той неуязвимости, какую имели до старта партии. Первый ход, каким бы посягательством не был, на какую бы атаку не претендовал, заодно открывал фигуры атакующего, подставляя их под удар. И дальше становилось только хуже. У Цири не было плана, не было даже однозначного намерения бежать, но она почувствовала себя лучше, осознав — допплер был ходом. Кагыр открылся. Рискнул, дав ей шанс нанести ответный удар. Цири пока не знала, какой. Но ее не оставляла мысль о том, что в замке Цинтры отныне был человек, отличавшийся от нее лишь нарядом. *** Мэнно Коегоорн оказался крепким орешком и, презрев прежнюю дружбу, долго спорил, отсекая одно за другим требования Кагыра насчет численности затребованных для подавления восстания войск. — Сотня лучников! Кавалерия! Ты никак Вызиму захватить собрался, Кагыр? И кого, скажи на милость, ты возьмешь с собой? Скоя'таэлей или других чужаков, которые ни гор не знают, ни разбойничьих кланов, что в этих горах их в два счета положат? Или назаирцев отберешь и против своих же выведешь?... Назаир — чертов нарыв, вскрой — и подаришь императору второй фронт. Разобиженные кметы давно спелись с горцами, не хватает только провокации в виде твоего бравого похода. Что тебе в Цинтре-то не сидится? — командующий остановился посреди комнаты, уставился на визитера. — Кметам есть на что обижаться, — проигнорировал Кагыр последний вопрос. — Через Назаир прошла основная часть армии Нильфгаарда. Поля стоптаны кавалерией, запасы вычерпаны, скот и дичь перебиты и съедены, либо отправлены в Цинтру. Люди всего лишь боятся голода. — Ага. А ты их накормишь стрелами и алебардами? Кагыр помолчал. Мэнно, оторвавшийся с его приходом от карт и выпроводивший всех своих собеседников, теперь застывший посреди кабинета в нескрываемом ожидании разгадки, походил на захваченного любопытством ребенка. Широкоплечего, закованного в латы, отягощенного не одной выигранной битвой, но все же ребенка. — Что касается знания местности, — невозмутимо продолжил Кагыр. — Оно важно лишь тогда, когда армия движется. Мэнно еще пару секунд зачарованно смотрел на него, затем дернул головой. — Что ты задумал, Кагыр? — Избавиться от нарыва до приезда императора. — Зачем? — Сам сказал, что кметы готовы выступить бок о бок горцами, своими извечными врагами, только бы от нас избавиться. Они уже посягнули на несколько обозов, идущих с юга. Что будет, если они перекроют Марнадальские ступени? — Ты понял, о чем я спрашивал, Кагыр. Ты нашел девчонку. Ты герой. Любой другой на твоем месте сиднем бы сидел, ожидая скорых наград и почестей, а не рвался бы прочь из крепости вешать и кромсать бунтарей в ущельях. — Я служу Белому пламени, Мэнно. И я не любой другой. Поэтому я и нашел княжну. — Но зачем... — Это лежит вне твоей компетенции, Мэнно, не правда ли? Как я собираюсь поступить с повстанцами у Марнадальских ступеней, я доложу Брайбанту. Ты же командующий гарнизоном Цинтры, и поэтому я пришел к тебе с просьбой выделить ресурсы. Коегоорн вздохнул бесшумно. Заложил руки за спину, отошел к окну. Оно выходило на порт. Кагыр ждал. — Еще вчера я мог отправит с тобой хоть половину войск. Но сегодня вам с чертовой чародейкой вздумалось на весь свет объявить о поимке Дитя Неожиданности. Кто знает, кого и с чем теперь ждать на пороге. Кагыр не удержался, усмехнулся одним уголком губ. — Хочешь, тайно вывезу ее с собой в Назаир? Коегоорн от удивления аж всем телом развернулся. Уставился растерянно, пытаясь понять, шутка или нет. — Спятил? Чтоб ее какой кмет по случайности в бою булыжником огрел или твои лучники подстрелили? Или, может, горец увез — то-то бы жена вышла славная: молодая, красивая и девица поди. Кагыр смотрел долго; замечания, что напрашивалось, не делал. — Я бы ее сберег, — сказал, наконец. На сей раз Мэнно смотрел едва ли не дольше. Кажется, понял что-то. Оперся об арку окна, усмехнулся. — Ну да, — прошел мимо Кагыра к столу, сдвинул карты, отыскал записи о гарнизоне. — Но теперь ее Фольтест беречь будет... Так сколько, говоришь, ты лучников хотел взять? Командующий, погрузившись в привычные заботы, не мог видеть, как на губах стоявшего за его спиной Кагыра расцвела полная триумфа улыбка. — Сотню, — мягко напомнил Кагыр, следя за тем, чтоб внутреннее его торжество не просочилось в интонацию. — И да, Мэнно... Отправь в ближайший к границе назаирский порт корабль, груженный фуражом, мукой, картофелем и другими припасами. Сегодня же. *** Мимо стражи, охранявшей покои Кагыра, Цири прошла, машинально склонив голову. Хотя от этих двоих можно было не скрываться — двери стерегли те же головорезы, что встретили ее вчера в подземелье вместе с ним. Верно, он им крепко доверял. Кагыра в покоях не оказалось — Цири испытала облегчение. Впрочем, недолгое — новой встречи было не избежать. Но все-таки сейчас она оставалась предоставлена самой себе. Могла спокойно подумать. Могла осмотреться. В комнате на первый взгляд обнаружились две перемены. Третью она заметила позднее. Во-первых, на деревянной скамеечке у темного, холодного очага стоял поднос с обедом. Цири, не зная, когда подвернется шанс бежать, решила не пренебрегать им и выскребла горшочки дочиста, облизав ложку. Второй переменой была форма, простая, повседневная, оставленная стопкой на сундуке меж кроватью и стеной. Цири с облегчением избавилась от громоздких, тяжелых доспехов и облачилась в явно ношеную, местами стертую, но куда более легкую одежду. А затем заметила ящик. Пристроенный на краю рабочего стола, он соседствовал с картами, какие она помнила по вчерашнему вечеру сползшими на пол. Теперь они лежали аккуратной стопкой, а ящик топорщился разномастными свитками, словно корзинка цветочницы тюльпанами. Кагыр все не шел. Цири, до сих пор не желавшая знать ничего о политике Нильфгаарда в частности и политике вообще, подумала, что рыцарь, не желай он, чтоб она прочла, не распорядился бы принести документы в его отсутствие. После недолгих сомнений, она, глянув на дверь, вытянула свиток наугад. Развернула, ничего не поняла, свернула снова и постучала по ладони; оглянулась. Ей хотелось знать, где сейчас Кагыр. Как далеко отсюда. Если она рассчитывала все-таки придумать план и сбежать, лучше было усыпить его бдительность, вызвать доверие. И едва ли она могла добиться этого, копаясь в его документах. Помедлив мгновенье, она все же резким, нервным движением раскрыла свиток снова. И на сей раз вчиталась. Не вытерпев, отложила, открыла следующий. И еще один, и еще, еще... Не верила, но свитки будто бы писал один человек. И об одном и том же. Все они содержали донесения из соседнего с Цинтрой Назаира. И во всех говорилось о восстаниях и тех, кто поддерживал их. Обстановка для Нильфгаарда накалялась с каждым днем. Когда-то черные завоевали разделенный надвое Назаир тем, что пообещали жителям прибрежной части защиту от разбойных банд горцев, а горцам — неприкосновенность земель. Однако, очевидно, всего за несколько лет нильфы доканали тех и других настолько, что бунты назаирцы стали вести сообща. Горцы занялись тем, что выходило у них лучше всего — грабежом идущих с юга отрядов армейского снабжения, а кметы, вооруженные мотыгами, вилами и ненавистью к нахлебникам в доспехах, их охотно поддержали. Не единожды докладчики высказывали опасения, что бунтовщики, осмелев, могут перекрыть Марнадальские ступени — ущелье в горах Амелл, единственный путь в Цинтру с юга. И тогда Нильфгаарду осталось бы только море. Но у Империи не было достаточного количества кораблей. И потому дать бунту разгореться было нельзя, о чем доносчики (в основном лояльные Империи местные чиновники), вероятно, в конец отчаявшись, писали прямым текстом, прося выслать карательные отряды. Цири вспомнила разговор Кагыра и чародейки. Он что же — хотел взять ее с собой на кровавую бойню?... Зачем? Хотел использовать, узнав на церемонии, на что способны ее силы? Хотел заставить ее погубить бунтовщиков, как она погубила детей у деревни в Соддене?... А иначе как объяснить выбор? Неужто не нашлось для отъезда предлога более мирного? Двери распахнулись. Свиток выпорхнул из дрогнувших рук, с сухим шорохом, прозвучавшим грохотом, спружинил от пола, закатился под стол. Цири обернулась. Кагыр, не шевелясь, стоял на пороге и не сводил с нее взгляда. Наконец, опустил голову, шагнул в покои. Обернулся, чтоб аккуратно и почти бесшумно закрыть двери. Пересек в молчании комнату, не глядя на нее; поднял свиток. Будто дразня, чуть повернул его в руке, глядя на набитый донесениями ящик. — Дочитали? От вопроса и от тона голоса по спине пробежал холодок. Каким бы ни был ответ, она выходила преступницей. Он, однако, ждал. Цири осторожно кивнула. — Хорошо. Кагыр одним движением забил свиток в ящик, отошел к кровати, прихватив свою форму для перемены, и принялся раздеваться. — Не смущайтесь, княжна. Нет ничего такого в том, чтобы оруженосец прочел нескрытые документы господина, которому служит... Как и в том, чтобы помог ему раздеться. Цири отреагировала не сразу, соображая, правильно ли она поняла последнюю фразу. Кагыр продолжал развязывать закрепы доспехов, стоя к ней спиной. Она приблизилась. — Вот тут, — он показал за спину на стык наплечника и горловины. — И здесь. Цири тянула за шнурки, стараясь не касаться его кожи. Косилась недоверчиво, но Кагыр молчал. Хотя, конечно, мог бы сам избавиться от доспехов, Цири это с первого раза удалось, а она их прежде в глаза не видела. — Спасибо, — проговорил своим вкрадчивым тоном. — С остальным справлюсь сам. И принялся справляться, нисколь ее не стесняясь. Цири спешно отвела глаза и отступила к столу, затем оглянулась и отошла к очагу, повернувшись к кровати спиной. Кагыр молчал, по всей видимости, наслаждаясь мучавшей ее неловкостью. Черт! Идя сюда, она настраивалась быть равнодушной, быть спокойной, только бы не давать ему возможности зацепиться за ее чувства очередным крючком красноречия. Но к тому, что происходило сейчас, она готова не была. — Хорошо, что вы пообедали и переоделись, — раздалось за ее спиной, — у нас еще много дел. Много встреч. Вы поедете со мной, — звякнула пряжка ремня. — Будьте добры, княжна, — Цири, ожидая какой угодно, но не менее издевательской просьбы, воспылала, как мак в цвету, — соберите свитки в дорожную сумку, что висит рядом с очагом неподалеку от вас, — неожиданно закончил Кагыр. Цири с облегчением занялась заданием. Она прилагала все силы, чтобы не смотреть в его сторону, но единожды не удержалась, скосила взгляд. Кагыр, теперь сидевший на кровати, ровно на той части, где она в эту ночь спала, и натягивавший сапоги, без труда его перехватил. Словно дожидался. Цири мигом отвернулась. Непривычная для него улыбка, веселая, радостная, взволновала ее. — Простите эти вольности, княжна Цирилла, — донеслось до нее. — Подобного не повторится. Простите. Я лишь хотел несколько поднять ваше настроение, как поднято мое. Потому что все получается. Получается, слышите? Взволнованный, искренне радостный тон был так необычен для него, что Цири подняла голову, пусть и не решившись обернуться. Боковым зрением заметила, как он склонился вперед, через постель, к ней. — Княжна Цирилла, — позвал тихо, — посмотрите на меня, — Цири послушалась. — Вы мне верите? Верите?... Император в Ангрене, прибудет в Цинтру через неделю. Но мы не будем ждать его здесь, мы выйдем навстречу и встретим его раньше. Смотрите... Увлеченный, он стремительно прошагал к столу, безошибочно развернул нужную карту. — Мы пройдем в Назаир через Марнадальские ступени и будем держаться подножия гор Амелл. Без выхода к побережью. Решим проблему с бунтовщиками, обогнем северную часть гор по их южной стороне, мимо истока притока Велены, через ущелье, видите? И выйдем к берегу самой Велены в северной ее части — император с войском будет на другой стороне реки. Он оторвался от карты и встретил взгляд Цири, давно следившей не за картой, а за ним, за лихорадочным блеском глаз, все еще державшейся на опасливом расстоянии. Кагыр, должно быть, это почувствовал. Взгляд его на секунду упал меж ними, поднялся снова. — Княжна, я понимаю, вы не знаете императора. Но, поверьте, он не хочет вам зла. Я слышал, как он говорит о вас. Все мы связаны одним Предназначением. Вы ведь чувствуете это. Не можете не чувствовать... Я не хочу вам зла. Пожалуйста, — он чуть приблизился, заговорив тише, — не бегите от меня. Сегодня вам выпадет масса шансов это сделать, но не бегите. Хотя бы потерпите до Назаира. Там мне будет проще вернуть вас, — Кагыр стоял так близко, что Цири казалось, она чувствует тепло его тела. А может, то была лишь игра памяти и желания. Он не касался ее. Он смотрел. — Здесь же, — смотрел, — здесь же искать вас буду не только я. И я не ручаюсь, в чьи руки вы... Слова должны были закончиться и кончились. Цири впервые не пожалела о немоте. Если б не эликсир, точно бы съехидничала, сморозила бы глупость вместо того, чтобы найти свою ладонь согретой, неизвестно как и когда оказавшейся в его руках. А его — красивым. И безвозвратно выпавшим из мира слов, доводов и планов вслед за ней. Вслед за ней. Как он склонялся к ней, а она — от него, но с куда меньшей скоростью и скорее в смятении, чем в решимости. Шансов у нее не было. Сердце от осознания этого колотилось, как шальное. И чуть не выскочило, когда в грубый унисон загрохотали по двери. Оба разлетелись в миг. Цири, отчего-то схватившись за сумку со свитками, полуотвернувшись от входа, посмотрела на него, выпрямившегося, державшегося так, словно не происходило ничего секунду назад, одна рука — на мече, другая — на столешнице. — Войдите, — скомандовал Кагыр. Дверь приотворилась. — Господин, — в двери показался один из тех бородачей, что охранял покои. — Тут конюх приходил, велел сказать, что обе лошади готовы. Сказал, спешил, как мог. Вы ж, вроде бы торопитесь. Кагыр закивал, кашлянул в сторону. — Спасибо. Спасибо. Да, тороплюсь. Дверь затворилась. Кагыр обернулся к ней. — Тороплюсь, — повторил он тише. *** Неслучившийся поцелуй подействовал на Кагыра не хуже того зелья, что по его приказу выпила она. После слов стражника они скоро оставили покои, немо (он — впереди, она — чуть отставая) прошагали сквозь замок, спустились в конюшни, выбрав лестницу в безлюдной боковой башне. Цири достался легкий, дружелюбный рыжий жеребец, явно уступавший в силе гнедому скакуну, на которого запрыгнул Кагыр. Видно, опасался, что она попытается удрать и выбрал для нее последнюю подходящую для побега лошадь. Она взобралась в седло, поправила сумку, и они выехали в том же порядке. Цири, чье лицо наполовину прятал шлем, старалась не глазеть по сторонам, но это мало удавалось. За два года ее отсутвия Цинтра переменилась, воскресла стараниями нильфгаардцев и их рабов и наемников, однако и рядом с замком, и на улочках дальше попадались еще страшные, уродливые остовы прогоревших зданий, безнадежно тянущих к небу почерневшие балки-пальцы. Цири отворачивалась, невольно задерживая дыхание. Горько-сладкий запах пепла пополам с дымом, что мерещился ей, возвращал не самые лучшие воспоминания. Увлеченная памятью и новой действительностью Цинтры, она не сразу заметила, как часто оборачивался к ней Кагыр. Словно, правда, опасался, что она сбежит. Или же следил за чувствами ее от увиденного. Так считала Цири поначалу. Но и на встречах, и порой в разгар бесед его глаза обращались к ней, будто Кагыр забывался. И всякий раз он не давал ей остаться снаружи здания, всякий раз в комнате, где шел разговор, ставил ее чуть поотдаль от стола, но перед собой. Словно она была его телохранителем, а не наоборот. Тогда в замке они едва не поцеловались. По-настоящему. Без всякого притворства и расчета. По крайней мере, с ее стороны. Но Цири была слишком измотана эмоциями и впечатлениями этого дня, чтобы суметь рассудить по поводу случившегося верно и искренне. И она, не желая думать о том, что разрешить не могла, отводила взгляд от вновь прикованных к ней стальных глаз. Это было несложно в кабинетах военных или чиновников, но в трактирах и тавернах ее взгляд сам собой находил редких среди нильфгаардцев и эльфов жителей Цинтры. Среди них были те, что присуствовали на церемонии, и просто местные жители. Но и тех, и других от прочих отличали позы: склоненные головы, ссутуленные плечи, потухшие взгляды и угрюмое молчание людей, сознающих безнадежность любой попытки обрести свободу. Смотреть на них, сломленных, серых, лишенных воли, но не страха, было нестерпимо до тошноты. Цири отворачивалась, но не могла держаться долго — смотрела снова, с каждым разом сильней и сильней ощущая, как что-то клокочет в горле, рвется наружу и освободиться не может. И тогда она ловила взгляд Кагыра. Он, как ни странно, помогал сдержаться. Как ни противна ей была мысль о его правоте, но пробовать сбежать из Цинтры теперь действительно казалось глупым. В Назаире же, несмотря на его насмешку, получиться могло. И было б замечательно, знай она детали его замысла. Но Кагыр предусмотрительно держал ее на расстоянии большем, чем требовалось для того, чтоб подслушать хоть одни его переговоры. И все же под конец дня, когда они добрались до старого, безбожно залатанного, хоть и не угодившего в пожар трактира на окраине, Цири повезло. Они, занявшие по выбору Кагыра неприметный стол у боковой стены, от которой зал и вход были, как на ладони, ждали собеседника, а тот опаздывал. Полуотвернувшись от зала, опершись рукой в перчатке в край столешницы, Кагыр исподтишка следил за трактирщиком и немногими посетителями, и взгляд его был цепким, колким, едва подвижным. Цири ощутила, как по коже прополз холодок. Но она знала, что на подкопченной, неряшливой стене позади нее не было ни окон, ни щелей. Кагыр взглянул на нее, караулом стоящую напротив, за пустым стулом в торце стола. Цири на сей раз не отвела глаз и удивилась, как спокойно, как легко представила его убийство. Стоило довериться, чтоб получить доверие; подпустить, чтобы приблизиться; всадить им выданный нож. Нужды его убивать будто не было, но ей хотелось о том размышлять. Окрик отвлек обоих. В двери ввалился служивший при трактире конюший, и в переполненной извинениями его не совсем трезвой речи не сразу удалось найти смысл. Что-то было с лошадьми, кто-то испугался, требовалось успокоить... Кагыр смотрел поначалу волком, но быстро уверившись в безобидности и бестолковости пьяного старика, кивком отправил Цири с ним. Ей пришлось выйти. *** Вопреки ожиданиям, волновался не ее рыжий конек, а гнедой жеребец Кагыра. Бил копытом, фыркал, напряженно задирая голову, то и дело вскидывался, будто поднимаясь на дыбы, но падал обратно, не успев натянуть привязь. Остальные лошади жались от него в стороны. Цири замерла, не дойдя и десятка шагов. Страх пронзил ее темной иглой. Она помнила, как этот гнедой нес ее, перекинутую через седло, в ее собственный кошмар, уносил, беспомощную, от дома, от Цинтры, и под лоснившейся от пота шерстью ходили тугие крепкие мышцы, которые она ощущала всем телом. Цири зажмурилась, чтоб со злым отчаяньем утопить себя в гнавшейся за ней темноте, в сладковатом и горьком запахе дыма, накрывшего Цинтру и окрестности, в крепко державших руках ее собственной смерти. Ее собственного ужаса. Ее кошмара. Кошмара, что гнался за ней и до. И этот гнедой был не причем. Пьяное бормотание все еще виноватящегося конюха сперва тихо, потом отчетливей, отчетливей и громче повело наверх, прочь. По нему, как по веревке, хватаясь за возникавшее, возвращавшееся из ниоткуда, за запахи навоза, сена и печного дыма, за холодок от наступавших сумерек, за красноту заката на обратной стороне век, за стук и говор, за слышавшуюся откуда-то старую песню, за собственное дыхание, Цири возвратилась. Открыла глаза. Старичок, закладывая виражи, ходил вкруг лошадей и бормотал, мол, мыши, змеи, сами черти тут перевелись, стоило ему прийти работать, следственно, коня никто напугать не мог. Цири, игнорируя его, направилась к животному, пошла сбоку так, чтоб гнедой видел, но остановилась подле, не дойдя нескольких шагов. Для начала прикоснулась к рыжему, успокоила его, пребывавшего явно не в восторге от того, что творилось с соседом. Отпустила потом, приблизилась к гнедому еще на несколько шагов, стала ожидать. Конюх наконец примолк, наблюдая заинтригованно. Дело было не в испуге, даже если мимолетный страх от звука или движения послужил тому причиной. Дело было в том, что творилось с этой лошадью давно. Цири чувствовала это в напряжении мышц, в беспокойных, незаконченных движениях, в фырканьи, не переходящем в ржание. Она размышляла. Кагыр, конечно, ошибся, отправив ее, безголосую, успокаивать лошадь ей едва знакомую, но однажды до смерти испуганную ее криком. Оставалось надеяться, что гнедой, в отличие от нее, не помнил. Ведь, хоть и не словом, она еще могла помочь. — Эй, эй, милсдарь, вы чего, — запротестовал конюх, увидев, как она отвязывает поводья. Цири медленно отвела назад руку, выставила ладонь — старикан, слава богу, затих. Она ж, не глядя на жеребца, но чувствуя выжидательное напряжение, довершила задумку. Выпустила поводья из рук. — Эй, эй, — забормотал было конюх, обращаясь теперь к медленно отступавшему жеребцу, но заткнулся, заприметив вознесшийся в воздух кулак. — Убежит же... — прошептал отчаянно и безнадежно. Цири оперлась обеими руками о бревно коновязи и улыбнулась, наблюдая за явно опешившим жеребцом. Тот пребывал в замешательстве, но уже не нервничал, как прежде. Переступал на месте, не решаясь отойти, дергал головой, но не находил привычной скованности. Успокоились и рыжий с остальными лошадьми. Гнедой прошелся вдоль коновязи в обе стороны, попробовал пощипать жухлую, почти стоптанную траву, но та явно не тянула на его привычное меню, и после уставился на Цири. Она наудачу вытянула вперед руку ладонью вверх, поманила мягко. Животное фыркнуло. — Убегет... — простонал конюх, но вполголоса, памятуя о кулаке. Цири не отреагировала. Она вся была захваченна ощущением, что гнедой ее понимает. Без слов, без жестов — просто стоя рядом. Закрыла и раскрыла ладонь вновь. И он пошел! Пошел к ней! Нелепо, ломанно переставляя ноги, будто и не собирался идти, фыркнув для вида в сторону — Цири чуть не запрыгала от радости, от того, что ей удалось. Боднул ее вытянутую руку так, что чуть не сломал пальцы, но следом, ненароком отпихнув ее рыжего, боком вытянулся вдоль изгороди и ненавязчиво подставил шею. Которую Цири не преминула тут же погладить и почесать. *** В трактир Цири вернулась донельзя довольная собой, с накрытого, но еще незанятого стола у двери прихватила яблоко, чтобы позже угостить гнедого, спрятала в карман и лишь тогда заметила, что собеседник пришел. Рядом с Кагыром, за смежной стороной стола спиной к залу и к ней сидел высокий, худощавый мужчина в красном, удлиненном дуплете, с черными волосами, собранными в хвост. Они смеялись. Кагыр — сдержанно, едва размыкая губы, часто отворачиваясь к посуде на столе, словно пытаясь скрыть, незнакомец — весело, рассыпчато, но учтиво и негромко. Шутки, послужившей поводом, она не расслышала, а потому, сохраняя равнодушный вид, заняла отведенное ей место за невосстребованным стулом в торце стола. И Кагыр, и его собеседник, осеклись, тут же уставились на нее. Она обернулась тоже. У черноволосого было красивое лицо с тонкими, но капризными чертами, прямым носом и твердым подбородком. Высокие скулы выдавали в нем уроженца одного из родов, некогда избравших своим домом горы Амелл, а черные глаза, теперь колючие и злые — настоящего лицедея, ибо теперь и предположить было нельзя в нем тот искренний смех, что Цири слышала мгновение назад. Она порадовалась тому, что шлем надежно прячет ее лицо, а форма — фигуру. — Мой оруженосец, — объяснил Кагыр. — Немой, — добавил, улыбнувшись, когда горец обернулся к нему. Тот явно повеселел. — А я-то гадаю, какие ж достоинства могут быть у столь тщедушного воина, — усмехнулся черноволосый. После замечания Кагыра ему явно полегчало. — Преданность и честность — единственное, на чем еще стоит этот умирающий мир. — И поэтому они продаются столь дорого, — усмехнулся горец, еще глядя ей в глаза. Его собственные, неотличимые по цвету от зрачка, блестели масляным антрацитом, словно угли. Словно поверхность монолита. Цири моргнула, но не отвела взгляд. — Так в чем суть? — горец наконец обернулся к Кагыру. — Кое-кого сразила ностальгия по временам, когда сапоги нильфгаардских воинов еще не топтали колосьев пшенницы и травы на покосах, — Кагыр будто позабыл о ней, разом уйдя в разговор; склонился к собеседнику. — Следует напомнить, какие сапоги топтали их прежде... Белое пламя бесконечно добр к жителям провинций. Даже к назаирцам. Я слышал, завтра днем в порт у границы прибудет большая баржа для поддержки кметов. К вечеру они растащат муку, хлеб, масло, фураж и много чего еще по амбарам и погребам. Будут сыты, довольны, расслаблены... Что? — спросил, заметив выражение, застывшее на лице собеседника. Горец выпрямился, не отводя взгляда. С ответом не спешил. За весь день Цири впервые видела, чтоб кто-то вел себя так с Кагыром. — Союз. Договоренности. Я не участвую, конечно... Но все эти повстанцы такие милые в своих надеждах, такие искренние... — Не узнаю тебя, — Кагыр отвел взгляд, посмотрел на только что вошедшую группу кметов за спиной собеседника. — Ты всегда был реалист. Всегда знал, что зерно хранится дольше романтических надежд. Горец молчал. Смотрел на Кагыра нечитаемым, холодным взглядом. Кагыр, сложив руки на стол, вертя в пальцах кружку, посмотрел оценивающе. — Сможешь все золото оставить себе. Остальные будут счастливы награбленному. Еще тебе сверх меры за наводку отсыплют. Брюнет усмехнулся надменно. — Сверх меры отсыпешь ты, Кагыр. Я давно тебя знаю. Ты должен будешь показательно казнить виновных. И ты с превеликим удовольствием это сделаешь. На губах Кагыра появилась ничего не значащая, понимающая усмешка. Он также выпрямился, отодвинувшись от стола. — А ты лишился всех врагов, Джафет? — Многовато наград для одного задания. — Я готов уплатить любую цену за срочность, — склонил голову Кагыр. Взгляд горца изменился. Он улыбнулся, дернул головой, словно собирался сказать, но только скрестил на груди руки, останавливая себя. Смотрел весело, озорно, с острым, лихим вызовом. Кагыр вопросительно поднял бровь, повел плечом, предоставляя, по всей видимости, особое дозволение говорить. Джафет решился не сразу; прежде снова переменил положение рук. Заговорщицки сощурился. — Это правда, что ты поймал ее? — двусмысленная усмешка скривила тонкие губы. — Неужто львеночек в клетке? Цири похолодела. Скосила взгляд. Если Джафету, чтоб сдержаться, требовалось отдалиться и закрыть себя руками, то Кагыр, напротив, придвинулся к столу, глядя лишь перед собой. — На что тебе? Под этим холодом можно было хранить свежую рыбу в самое жаркое лето, но Джафет, похоже, не почувствовал, опьянившись перспективой. — Предсказание. Хочу слышать его лично. Хочу видеть силу, которая ей досталась. Хочу эту силу познать. Средний палец на правой руке Кагыра двигался по доскам стола вперед и назад по мере того, как Кагыр сгибал и разгибал кисть. Палец то стремился к лежащей в дюйме от него хлебной крошке, то, не достигнув ее, уползал назад. Кагыр смотрел только на крошку. — Что еще? Цири захотелось срочно прогуляться до коновязи. А Джафет не заметил и теперь. — Кто она? Почему такая сила досталась ей, а не, скажем, мне? Ты был с ней, расскажи... Хотя лучше проведи меня. Проведи к ней. Устрой встречу, свидание. Хочу, чтоб она предсказала мое будущее. Я, пожалуй, даже верну твое золото. Даже если она не согласится, ну, раздвинуть ноги, верну золото. Что хочешь для тебя сделаю, только бы увидеть хоть глазком. Столько ведь разговоров. Про век меча, век топора и все такое, чудовище она или спасительница... И если это она, испугавшись, расколола монолит, то что с ней будет, займись она любовью, — он вскинул брови, продолжая ухмыляться и бормотать, — а еще ходит слушок, что у нее там, ну, иголки, с папашкой-то ее не все в порядке было, нет, не всегда, конечно, только на полнолуние, так что встречу лучше в какой другой день... Джафет осекся, ибо наконец оторвался от созерцания своих усеянных серебряными кольцами пальцев — поднял голову и сперва обратил взгляд на нее. Цири даже испытала укол жалости, но прогнала чувство бесшумным вздохом. — По поводу предсказания. Сейчас твое будущее может даже мой оруженосец предсказать, Джафет. Горец взглянул, наконец, на Кагыра; смертельно побледнел. Он понял наконец. И понял, что понял, возможно, слишком поздно. — Прошу простить, — вскочил порывисто, уткнул взгляд себе в сапоги, зашептал горячечно, — извините, господин, забылся, забылся, я забылся. Я, я... Все будет сделано. Все, что вы сказали. Простите меня. Он полностью переменился, он трясся, словно последний листик на осеннем ветру, и не смел поднять глаз. Склонился едва не в пол и стремительно вышел, не обернувшись. Кагыр еще смотрел ему вслед, еще держался натянутой тетивой, еще сжимал рукоять вынутого из-за пояса ножа, когда Цири покинула пост у стены, потянулась, повинуясь безотчетному желанию коснуться его, но оборвала движение. Опустила пальцы на столешницу. Он обернулся, уставился на ее руку. Цири чувствовала себя преглупо, но не решилась и пошевелиться. Кагыр, смягчившись, убрал оружие, бросил монеты на стол и, так и не подняв головы, поднялся. Не глядя на нее, не говоря ни слова, отправился к дверям. Цири поспешила за ним. Улица пахла приближавшейся ночью, холодной, влажной, по-осеннему пронзительно горькой. Он вывел лошадей, бросил ей небрежно поводья рыжего. — Последний адрес остался, — звучал его голос впереди. — Уже поздно. Не отставайте. Цири, вспомнив о припрятанном яблоке, украдкой скормила его радостному рыжему. *** Странный этот день заканчивался еще страннее. Солнце касалось горизонта, когда они, миновав крепость, выехали и за пределы городской стены. Кругом не было ни души, дорога шла под уклон в юго-восточную сторону. Цири помнила, что дальше она разветвлялась, частью уходя на соединение с трактом, ведущим к югу и Марнадальским ступеням, а частью продолжая виться к горам Амелл. Кагыр не оборачивался и не заговаривал с ней. Солнце садилось. Искаженные вытянутые тени их и лошадей текли по выжженной, желтеющей траве, пока кони рысью несли их в ночь неведомо куда. Вернись к ней голос, она бы не вытерпела, догнала, попыталась выяснить, что происходит теперь, но голоса у Цири не было. Да и Кагыр прямой своей спиной, незыблемый в седле, как ей расколотый монолит, всем видом своим, всем поведением и молчанием словно подчеркивал необходимость ее неведения. А затем пришпорил коня. Цири не поверила глазам и от неожиданности чуть вовсе не остановилась. Гнедой перешел на голоп, стремительно удаляясь от нее. Цири обернулась, развернула коня — темный, грозный силуэт замка на холме выступал на фоне еще алеющего неба. У нее был конь, была свобода, форма нильфгаардца и внешность, после церемонии знакомая сотням людей и нелюдей, населяющих окрестности. И не было голоса, чтоб обмануть или объяснить. Или попросить о помощи. Цири обернулась — Кагыр мчался прочь, не останавливаясь. Рыжий, вертя головой, отступил в траву, заплутал, чуть не оступился на камне. Она, мысленно выругавшись, вернула на дорогу. Взглянула в сторону бескрайнего моря, лежащего с правой стороны, и помчалась следом за своим соглядатаем, прижимаясь к лошадиной гриве. Конек ее едва ли мог сравниться с гнедым, расстояние меж ней и лошадью Кагыра не сокращалось, но рыжий летел резво. И понемногу мрачные и раздраженные ее мысли растворились в неизбежном наслаждении гонкой. Поля, перелески, прудики — все кругом от скорости сливалось в одно пятно. Ветер хлестал по щекам, дергал, дразня, за большую ей форму, заставлял захлебываться воздухом, восторгом, ощущениями... Как давно доводилось ей скакать на лошади столь быстро, столь беззаботно? Верно еще до всего, до пожара, до рыцаря, до Геральта... До того, как с осколками монолита ее раздавила ответственность за силу, о которой она не просила, но которой владела. Она мчалась одна. Кагыр был далеко, и сейчас она мчалась одна, предоставленная себе и своей сути, свободная от страха, от ответственности, от предсказаний и предательств, от выборов, какие невозможно сделать... О, как велик был соблазн сбежать, свернуть едва заметно к морю и полететь в волны его с одного из утесов... Кагыр знал, что она не решится на это, насладившись скачкой и свободой. Знал о том, что она не сможет ими не насладиться. И не сможет не осознать, что они — лишь иллюзия, что завершатся — и выберет она плен, выберет его, пойдет за ним, куда бы ни повел, даже не утруждаясь предупредить ее... И с каждой секундой скачки, с каждым замиранием лошади над землей, ее свобода утекала, ползла к вискам холодными дорожками от глаз. Они быстро добрались до дубовой рощи — сумерки еще не наступили. Цири знала ее, они не раз бывали здесь с Мышовуром. Роща тянулась до самого подножия гор Амелл и даже несколько взбиралась до них. Спустившимся с них заговорщикам она позволила бы остаться укрытыми. Однако на опушке был лишь Кагыр — спешившись, стоял у гнедого, гладил морду лошади. Стоило подъехать Цири, пошел к ней. Она спешно мазнула перчаткой по щекам. Ей не хотелось, чтоб он видел ее слезы, не хотелось, чтобы знал ее чувства, не хотелось, чтобы касался ее. Кагыр поднял ладонь, предлагая ей помощь. Цири отвернулась, но на него это не подействовало — Кагыр никуда не ушел. Она оперлась, перекидывая ногу через седло. Он крепко подхватил ее под лопатками, тут же, впрочем, опустив на землю. Теперь он держал ее за плечи, молча глядя на нее — дыхание Цири стало едва слышным. И вдруг прикосновение исчезло. Кагыр отвернулся, даже отошел на пару шагов. — Княжна Цирилла, я хочу извиниться за то, что вам пришлось услышать. Вы не должны были слышать того, что не касается ваших забот, и уж тем более того, что вообще не должно было произносить... — он обернулся, не сразу нашел слова, отвел взгляд. — Но та недопустимая развязанность могла подтолкнуть к вас к ложным опасениям насчет этой поездки, — Кагыр поднял взгляд. — Уверяю вас, это не так. Сейчас вы сами убедитесь. Он снова протянул ей руку. Цири осторожно вложила свою, увеличенную перчаткой. Они двинулись к деревьям, к своду аркой сплетенных над нырявшей в лес дорогой ветвей. — Я не нильфгаардец, княжна Цирилла. Я из Виковаро, — обе их руки скрывали перчатки, но Цири не могла не чувствовать, как твердо, как уверенно он держал ее руку. — Это провинция у самых границ прежнего Нильфгаарда, и ее завоевали едва не первой, еще задолго до того, как я родился. И все же я, как и другие, хочу отделять себя от них. Отделять культуру, уклад моей родины от нильфгаардских, понимая, впрочем, величие Белого Пламени. Но я не знаю, — он остановился и вынудил остановиться ее, они уже зашли глубоко в лес, и было темно, — не знаю, что произошло б со мной, что бы я испытал, если б Император сверг не узурпатора, а моего собственного отца. Кагыр глядел на нее прямо, но сумерки и тесно сплетшиеся ветви не давали различить его глаз. — Я боюсь этих мыслей, — он почти прошептал. Выпустил руку, и Цири ощутила шершавое прикосновение перчаток к щекам. — Я боюсь этих мыслей в вас. И я все еще не знаю, правильно ли решил поступить. Но с тех пор... С тех пор, как вы рядом, я чувствую, что это правильно. Его подбородок чуть поднялся, и Цири скорее ощутила, чем увидела, как он перевел взгляд за ее спину. Обернулась. За темными, широкими стволами метрах в ста от дороги светлым пятном угадывалась не то полянка, не то вырубка. Тесная, едва заметная, необъяснимая. Кагыр выпустил ее, обошел, спустился от дороги в чащу. То, что виделось ей сплетением ветвей, оказалось незаметной, нехоженой и явно тайной тропкой, ведущей к непонятной полянке. Цири сделала шаг, и вдруг все ее существо охватило желание остаться на дороге, не ходить туда. Кагыр обернулся. Они шли путанно, периодически сворачивая, повинуясь секретной тропе. Веточки цепляли одежду, в последний момент выныривали, царапали лицо, корешки подворачивались под ноги — столь неуклюжей Цири не ощущала себя со времен первых попыток преодолеть полосу препятствий в Каэр Морхене. Кагыр шел впереди, часто оборачивался, норовя ее подхватить, но Цири из последних сил держалась на ногах. Она уже знала. Знала, что увидит. И все же едва не задохнулась, выглянув из-за спины Кагыра, когда они пришли. Последний, призрачный свет дня покидал и лес, и землю, и их, замерших на краю, но в нем еще была различима и трава, и плотная земля, большими пятнами покрывавшая тесную, спешно вырубленную полянку, окруженную вековыми стражами, теперь охранявшими... — Здесь весь двор, — проговорил Кагыр. — И свет солнца в любом его положении не достает земли, как повелел Император. Не греет их, — он, не оборачиваясь, пошел меж страшных земляных заплаток. Указал на одну из них. — Среди тех, кто спит здесь, есть тот Лазло, что вы упомянули в зале, — он прошел дальше, снова опустил руку. — Советник королевы, друид со Скеллиге Мышовур. И... Почти плоская насыпь перед ним была уже остальных. Величественный, древний дуб высился над ней будто надгробие. Цири, не дыша, не чувствуя ни ветерка, ни холода, знобивших ее еще миг назад, не различая полнивших ночной лес звуков, пошла вперед, задела Кагыра — не заметила, пошла, пошла, и ноги ее вдруг подогнулись. Она рухнула в самое основание насыпи, и пальцы ее впились когтями в сухую, ледяную землю. *** Что-то переменилось в ней. Переменилось, пока она, застывая, сливаясь с лесом, мраком, холодом сидела над несколькими метрами земли, похоронившими ее свет. Кагыр оставил ее в самом начале. Ушел к лошадям и не возвращался, хотя времени прошло довольно. Поначалу она не думала о нем, не удивлялась, хоть и стоило, раздавленная вновь навалившейся потерей; теперь же, чуть придя в себя, Цири вспомнила о нем. Все, что говорил. Как говорил. Как вел. Цири подтянула к себе колени, обхватила руками, уткнулась в них носом, покачиваясь взад-вперед. «Бабушка», — пронеслось в ее голове, и безмолвные слезы снова покатились по щекам. Она всхлипнула. Стерла кулаком, почувствовала, что размазала по лицу грязь. Плевать. Она теперь нильфгаардский солдат. Беглянка. Пленница без роду и племени. И совсем не княжна. Она посидела еще немного и поднялась. Ступая аккуратно, держа руки перед собой, выбралась на дорогу. Еще издалека заметила силуэт рыцаря, сидевшего на коне. Ее конь ждал рядом. Она шла на этот слабый свет. И что-то в ней было иным. Избегая смотреть на Кагыра, она отвернулась к рыжему, принялась делать вид будто поправляет уже явно поправленные Кагыром подпруги и седло, и вдруг поняла. Застыла. Кагыр за ее спиной ждал. О, как легко она могла использовать это изменение! Обмануть его... Нет, позволить обмануться собственной самоуверенностью, собственным незнанием, и... Резкими, нервными движениями она подергала не требовавшее корректировки седло. — Спасибо, — выдохнула глухо. Голос после долгой паузы показался незнакомым. Прыгнула в седло, пустила лошадь в сторону Цинтры медленным шагом. — Хочу спать, — пробормотала она, словно самой себе. - И пить. И есть. И избавиться от этой сраной формы. Кагыр поехал за ней не сразу. И Цири понимала, почему.