Добрых снов, княжна

Кагыр едва сдерживал торжество. Ночь конца лета, свежая, прохладная и беспросветная на морском побережье, обнимала их плотным сумраком, погружала в иллюзию безвременья, беспространства, где остались лишь они одни. Он на гнедом и Цири на полкорпуса впереди на своем рыжем. Не оборачиваясь, не спрашивая, не говоря. Отныне все это было неважно. Все это было лишь спектаклем, после того, как она призналась ему. Ибо то было признание, а не благодарность. Признание, что она остается честной с ним, что она верит ему и не попытается сбежать. Решая отвезти ее к могиле Каланте, он и мечтать о таком не мог. Все, на что Кагыр рассчитывал — стать ближе, укрепить связь, зайти на новую территорию без борьбы. Он не ждал, что Цири посвятит его в равные, едва ли не в партнеры. И было кое-что еще. В покоях днем живое, непокорное ее тепло, струившееся сквозь широко распахнутые изумрудные глаза, сбило его, притянуло к ней, заставив позабыть о блистательных стратегиях и тактиках. И захотелось большего. И из этого желания родилось спонтанное решение отвезти ее к роще, которое оказалось полезным и для его плана, соединив в итоге их глубже и крепче прежнего. И теперь, следя за ней, державшейся на расстоянии вытянутой руки, не имея возможности отвлечься ни на окрестности, ни на мысли о задачах, ибо все были исполнены, он снова ощущал прежнюю тягу. Едва не склонялся к ней в седле. Смотрел на сидевший куце большой шлем и сожалел, что отсек ее серебристые локоны, что могли бы сейчас виться, танцевать на волнах ветра, пока он не поймал бы их, намотав на ладонь в перчатке, и... Кагыр отвернулся, всматриваясь в дорогу. У выбора Даэрме на роль Цири был существенный минус. Едва ли он теперь мог заявится в ее нынешние покои, бросить на стол горсть монет и приказать ей ползти к нему, встав на колени. Даже если это требовалось для того, чтобы не заставлять делать это настоящую княжну. Жаль, что он потерял отрезанную прядь. Ее хриплое «спасибо» не давало покоя. — Я не буду ничего говорить, — отвлекла его Цири. Они пустили лошадей шагом, подъезжая к городским воротам, над которыми в свете факелов виднелись силуэты часовых. - Не надо эликсира. Кагыр усмехнулся и проехал вперед, поднимая левую руку так, чтоб его заметили. *** Уже внутри замка Цири высказала еще одно желание. Выбрав момент, когда они остались одни, спросила разрешения сходить за ужином, пообещав помнить о своей немоте. Ей хотелось под этим предлогом пройтись по с детства знакомым комнатам и коридорам, до сих пор остававшимися ей недоступными. Кагыр задумался, но она выглядела столь мрачной и ожесточенной, что он кивнул. Прибыв в покои первым, найдя их насквозь выстуженными, он запалил дрова в очаге, коснулся лучиной нескольких свечей. Повернулся, было, к тем, что стояли на комоде ближе к кровати, но задержался, глядя на постель. Прежде он спал здесь один, не видя необходимости тащить случайных и редких подруг в замок. Впрочем, будь хоть одна из них более или менее постоянной, он бы и ее вряд ли привел. Но княжна... Княжна — другое дело. От одной фантазии у него сбилось дыхание и пересохло во рту. Ее шелковая, еще не загрубевшая в скитаниях кожа требовала всех этих шелковых простыней, балдахинов и перин из пуха. Ее крепкое, тренированное, но изящное тело тонуло бы в них. И все эти подушки и одеяла, каменные стены и массивные двери поймали бы, не выпустили наружу, сберегли бы только для него нежный, негромкий ее голосок, которым он бы заставил ее, задыхаясь от эйфории, повторять его имя. И было что-то особенно притягательное, сладостно-искушающее в том, чтобы взять ее здесь, на постели близкого ей человека, в убийстве которого Цири, несомненно, винила его, и которого Кагыр не убивал. Он смотрел, пока этим занимался допплер. Лучина, догорев, обожгла пальцы. Кагыр равнодушно посмотрел на нее и отложил на подоконник. Здесь его и застала Цири. Один из стражей распахнул пред ней дверь, и она спокойно внесла уставленный посудой поднос. Опустила его на скамью перед огнем, затем вернулась к кровати, оттянула край куртки и бросила на постель пронесенный под ней ком тряпья. — Эльфийские рубашки, — пояснила она, стаскивая верхнюю одежду и не глядя на него, — стащила из прачечной на их половине. Надо же в чем-то спать. Кагыр взглянул на ее добычу, поймал взглядом свесившийся край тончайшего белого полотна. — Я мог бы дать вам свою, — произнести получилось лишь почти шепотом. Она не отреагировала, занятая выбором стола, который стоило сдвинуть к очагу. — Незачем было рисковать — стоило лишь попросить, - добавил он, не дождавшись поворота беседы в волновавшее его русло. — Я не рисковала, меня никто не видел, — Цири упрямо потянула невысокий квадратный стол, служивший, скорее, подставкой, чем столом, по камням к огню. Подошедшему Кагыру достаточно было опустить на него руку и опереться, чтоб она замерла. — Ладно, — ей пришлось отступить, но пламя изумруда его обожгло. Разговор, впрочем, не клеился. Они заняли места друг против друга, боком к огню. Цири сидела спиной к дверям и с нарочитой увлеченностью поглощала свою порцию. Ему же, горевшему пердвкушением и недавним триумфом, не терпелось получить награду. Цири отбросила, облизав, ложку. Подняла, было, глаза, но не выдержала своего притворства, отвела к огню. — Что вы чувствуете? — решился Кагыр. — Злость, — выдала она, не раздумывая. — На императора? На меня? Цири усмехнулась едко, коротко, не отведя взгляда от пламени. — На Джафета... Что теперь будет с восставшими в Назаире кметами? Теперь усмехнулся Кагыр. Она решила поиграть. Что ж, он примет ее игру. — Ничего такого, что не случилось бы с ними, не будь сегодняшнего разговора, — он взял ложку, помешал остывшую похлебку. — Считаете восставших романтиками, борцами за свободу? Горцы — волки, а крестьяне — овцы. И теперь стая якобы объединилась со стадом, чтоб бороться с охотниками. Чтоб вернуть возможность драть овец, когда вздумается, а не в строго отведенный срок. Уйди Нильфгаард из Назаира, этот противоестественный союз распался бы. Волки только и ждут часа снова броситься на добычу. — Но тогда без добычи останутся охотники? — Овцам суждено быть съедеными, такова их судьба. Если только за ними не присматривает пастух. В подчинении пастуху нет ничего противоестественного. — Это так Нильфгаард видит себя и Цинтру? — Нет, так я вижу... — он осекся. Опустил взгляд в стол, принялся за еду. — И верно, — усмехнулась Цири за пределами видимости, — этот загон... Два верных пса за дверьми... Жду не дождусь кнута. Кагыр не выдержал дерзости, сдвинул посуду в сторону, уставился на нее. — Вы думаете, что злитесь на себя за то, что чувствуете ко мне, ведь я повинен в смерти ваших близких. Но на деле вы прячетесь в гневе от боли, снова пережитой в дубовой роще, от боли, которую вы бы хотели доверить мне, но вы боитесь, а я не спешу облегчить задачу и не оправдываю ожиданий, и подаю лишь больше поводов для злости, в которую вы прячетесь. Но от того лишь хуже — ведь прятаться вы не хотите. — Да-а-а... — сдавленно произнесла Цири после молчания. — Это было больно, — на ее глазах блеснули слезы, и она уставилась на пламя. — Жаль, глупой овечке нет смысла объяснять, за что с ней так. Кагыр прикрыл глаза, пытаясь сдержать накрывшие его противоречивые эмоции. Пальцы на отставленной на стол левой руке плясали, дергались, задевая подушечками друг друга. — У вас есть голос, княжна, — проговорил он, наконец. — Недавно вы поблагодарили меня. Продемонстировав, что голос к вам вернулся, остались со мной честны. Пожалуйста, не обесценивайте эту честность капризами, игрой и недоверием. Тогда я отплачу вам тем же. Цири по-прежнему смотрела на огонь, но больше не плакала. — Я действительно хотел узнать, что вы чувствуете. Что вы чувствуете на самом деле. Она нехотя развернулась к столу, но глаз не подняла. Уставилась на пустую столешницу. — Усталость, — проговорила она тихо. Плечи ее словно осели. — Измотанность. Как будто я оставила Йеннифер прошлым летом, а не вчера. — Того требовал план. Завтра вечером я увезу вас в Назаир. Таких усилий, как сегодня, от вас больше не потребуется. Цири продолжила не сразу. Молчала, не решаясь заговорить, боясь тронуть, очевидно, важную для нее тему. — Вы берете меня с собой, чтобы я их убила? Рука Кагыра, что несла кружку с вином, застыла в воздухе. Он смотрел в храбрые, широко распахнутые изумрудные глаза. Опустил посуду. — Как вам такое в голову пришло? — Вы знаете, на что я способна, — она не смутилась, не отвела взгляд. — Знаете, кто я. К тому же тот разговор в зале... Когда вы доказывали допплеру, изображавшему меня, что я убийца... — Княжна, — он, не стерпев, поднялся. Поняв, что обогнуть стол и схватить ее за руку будет слишком, сел обратно. — То был спектакль. Драма для Фрингильи, эльфов и остальных, чтобы они поверили. Чтобы больше не задавали вопросов. Что бы с вами не произошло, вы бы не сотворили этого без силы, живущей в вас. Силы, которую вы не способны контролировать сами, поэтому я и везу вас к Императору. Дети, о которых говорил допплер... Их убили не вы, а сила.... — Сила, — горько усмехнулась она, — а как насчет тех, что лежат там, в роще, где больше их не греет солнце? Если император охотился за мной, если пошел на Цинтру лишь из-за меня, разве не я их убийца? При тихом ее голосе изумрудный, пылающий взгляд, пронзавший его, казался криком. — Мы те, кто мы есть, княжна. И нам не изменить ни прошлого, ни честной памяти о нем. Она откинулась на спинку стула. Потерла ладонями лицо, взглянула на пламя, хмуро щурясь. — Кагыр. Он вздрогнул, впервые услышав свое имя, произнесенное этим голосом. — Почему твое имя такое длинное? Что значат остальные его части? Цири смотрела на него устало, но, кажется, спрашивала искренне. — Маур — имя моей матери. Моего отца зовут Кеаллах аэп Груффыд, он сенешаль во дворце императора. А Дыффин происходит от названия нашего замка в Виковаро. Дарн Дыфф. — И давно ты был там, Кагыр? Ему показалось, что прошла целая вечность прежде, чем он ответил. Слишком много воспоминаний разбудил ее вопрос. — Да. Давно. — Что ж... - она опустила глаза, не выдержав его взгляд. - А мое имя... — Цирилла Фиона Элен Рианнон. Я знаю. — Да. И Цирилла значит... — Ласточка. Я знаю... Конечно же, я знаю, — поцеловать ее хотелось неимоверно. Она к тому же отчего-то покраснела. — У меня есть просьба. — Какая? — Допплер, что изображает меня... Он читает мои мысли. И не только мысли. Пообещайте... То есть, пообещай. Пообещай, что больше не спросишь его обо мне. Кагыр смотрел на нее, вскинув брови, и Цири повторила. — Пообещай. — Никогда, — сердечно подтвердил Кагыр, будто и правда не подозревал о содержании тайны, только что вскружившей ему голову вперед вина. Теперь хотелось не только целовать — хотелось подхватить, утонуть в изумрудном море, в сплетении рук, в ее тепле. Кагыр сдвинул кружку в сторону. Губы Цири дрогнули, но в улыбку не сложились. Она спрятала взгляд, наклонившись над столом, и потянула из кармана на груди платок. И вместе с ним, прихваченная случайно, на стол выпала отсеченная прядь. Оба замерли. Оба смотрели лишь на стол. Значит, нашла ее. Очевидно, в этой комнате; и следовательно поняла, как она сюда попала и кто ее принес; а значит узнала о нем то, что он ей раскрывать не спешил; узнала и оставила это при себе, отложила в карман, продолжила вести себя с ним так, словно и не узнавала ничего. Цири не решалась поднять головы, словно она, а не Кагыр украдкой сберегла для себя чужую прядь. А потом поднялась в одно движение, схватив волосы, шагнула к очагу и бросила. Локон, полыхнув, исчез в огне мгновенно, как не существовал. Цири молчала, держась напряженно, не решаясь обернуться к нему. Ему стоило уйти. — Надо проверить караул, — было поднялся он. — Нет, — она отреагировала поспешней и громче, чем следовало. Обернулась, полыхнув смесью страха, гнева и решимости в изумрудных глазах. Повторила спокойней, но твердо. — Нет. Он ждал. — Сегодня было слишком много смерти, Кагыр. Я хочу ее сжечь. Пламя отблесками танцевало на ней, и сама она казалась пламенем. Как тогда, на улице пылавшей Цинтры, когда он подхватил ее у тела им убитого рыцаря и полетел в ставку императора, ошибочно считая дело сделанным, а себя — неуязвимым и всесильным избранником Предназначения. Ее потеря, плен после Соддена и новое сомнительное положение при дворе обратили ту иллюзию в прах, оставили ни с чем. Но теперь у него было нечто большее. Кагыр приблизился к ней сам. Все это время Цири не спускала с него взгляда, и немой вопрос, застывший в нем, становился очевиднее по мере приближения. На последних шагах не выдержала, опустила взгляд; дыхание едва слышалось, хотя грудь поднималась высоко. Эта Цири была иной, не той, что запросто отшагала половину спальни в одном лишь покрывале, сбросила его и попыталась соблазнить. Эта Цири была робкой. Эта Цири была настоящей. Он занялся ее одеждой, не торопясь ни целовать, ни прикасаться, не сводя с нее глаз, запоминая каждый нервный поворот головы, каждый бледный участок кожи, наливавшийся румянцем, пока Кагыр продолжал ее раздевать. Слушая, как все больше сбивается ее трепетное дыхание. Издевательски заставляя ее ждать, изнывая от желания и от борьбы с собой. Когда он склонялся к ней, когда наконец впервые коснулся губами бледной кожи лишь немногим выше обнаженной груди, Цири сама со сдавленным выдохом подалась ему навстречу, выгнулась, пропустила пальцы в его волосы. Оставалось подхватить ее и усадить на стол, что Кагыр и сделал, продолжая целовать ее тело. Она пылала. Сама подставлялась под его ласки, ища ощущений все более насыщенных и интенсивных, забывалась, переходя в выдохах на сдавленные стоны, обвивала его ногами и явно не чаяла избавиться от брюк — единственной оставшейся на ней одежды. Первая же и поцеловала его, впилась почти зло, мстя за медлительность, и также неожиданно поддалась, приоткрыла губы, позволяя глубокий поцелуй. Ее пальцы было пробрались за пояс его формы, обожгли касанием, да так на том уровне и замерли. Кагыру хватило и этого. Зажав в одной руке короткие, но еще нежные пряди ее волос, не давая отстраниться и схватывая ее в поцелуе все жаднее, все быстрее и короче, другой рукой он пытался стянуть с себя брюки, и то, как она, совершенно, видимо, забывшись в своем желании, постанывала и притиралась промежностью к его паху, отнюдь делу не помогало. Стук в дверь оглушил одновременно с тем, как Цири, откинувшись, выгнувшись в его руках, простонала в полный голос. Этот стон почти заставил его поверить, что он ослышался. Но стук повторился. Одновременно с тем, как Цири опустила узкие свои ладони на мокрую от пота шею и увлекла в еще один просительный, настаивающий поцелуй. Постучали снова. Прижимаясь телом к телу, она не желала, не могла остановиться. И когда загрохотали совсем уж нетерпеливо, сама в пылу страсти и ярости вторила грохотом отчаянных ударов кулака по столу. Перевела дыхание в его руках. Мазнула по нему, терпеливо дожидавшемуся, потускневшим взглядом, и Кагыр увидел в нем сумерки в дубовой роще. Цири тронула его плечи, собираясь оттолкнуть. Кагыр поймал ее за подбородок прежде, заставил посмотреть на себя. — Княжна, — вложил в это слово, что только мог, чтоб вернуть ее. — Я выйду — вы запрете двери. Но одеваться не станете. Так нужно. Я так хочу. Я буду думать об этом, — он тыльной стороной ладони провел от ее плеча по обнаженной груди к животу, — и вернусь быстрее. Хотя... Лучше снимите брюки, — прошептал он, склонился, прикусил в поцелуе тонкую кожу возле уха, — и наденьте одну из тех полупрозрачных рубашек, что так приглянулись вам. И лягте в постель. Цири смотрела на него будто под гипнозом. Он слегка качнул ее. — У вас есть голос, — напомнил тихо уже во второй раз. Несомненно, она знала, чего он ждет. Несомненно, тянула не зря. — Да, — выдохнула она удивительно легко. Кагыр поднял к губам ее руку, прижался, закрыв глаза, впитывая запах ее кожи. — Да, — решилась его жизнь. — Господин! Господин! — не выдержал посыльный, град ударов вышел уж совсем неучтивым. — Поскорее, господин! Какая-то чародейка пытается украсть княжну Цириллу! И жизнь его решилась снова. На удивление быстро прояснившимся взглядом изумрудных глаз. А затем похолодевшим. — Иди, — произнесла Цири хрипло, изображая только что утраченную страсть. — Иди и возвращайся, Кагыр. Актриса из нее была никудышная. — Как скажете, княжна, — кивнул Кагыр. — Только дайте обещание. Сейчас. Как я пообещал не говорить о вас с допплером, так и вы, княжна, поклянитесь мне не покидать покоев до моего возвращения. Ни через двери, ни через окна, ни через портал Йеннифер. Она застыла, как воришка, застигнутый на месте кражи. Должно быть сочла, что он не догадается. Умилительно. Попыталась прикрыться — он не позволил, поймал ее руки. — Пообещайте мне. Цири смотрела долго, глаз не отводила и вызова, спокойного, сильного, происходящего из всей ее непокорной сути, а не из взбалмошных эмоций, не прятала. — Хорошо, — решила она, наконец. — Обещаю. Кагыр усмехнулся легко. Склонился стремительно будто для поцелуя, но так и не поцеловал, зашептал на ухо. — Знаете, что, княжна? Я передумал. Лучше наденьте мою рубашку. *** Два поворота ключа надежно спрятали ее от остального мира. Цири попятилась от двери, сама не веря в исполненное. Сутки минули с ее поимки, и вот она сама запирает свою клетку. Кожа еще пылала там, где он трогал ее, где целовал. Цири, по пути подобрав и натянув рубаху и куртку, вернулась к подносу с припасами, отыскала остатки вина и налила кружку. Алкоголь унять тревогу не помог. Она упала на лежанку в изножье кровати, прижала ладони ко лбу. Слишком многое творилось в ней и вокруг нее, чтоб она была способна рассудить здраво. И все было... сильным. Значительным. Едва выносимым. От вырванной из нее исповеди в Главном зале до того, как Кагыр распоряжался ее телом. И дубовая роща. Бабушка. Мышовур. Заговор против назаирцев. Теперь еще и Йеннифер... Хотелось кричать. Кричать. Прежде с ней всегда был тот, кто сдерживал. Даже тогда, когда она еще и не подозревала о силе. Ее близкие, Мышовур, Нэннеке, Геральт... Кагыр был их противоположностью. Приближаясь — о, а приблизиться он желал! — тащил из нее все, что было спрятано, скрыто даже от самой себя, и Цири не была уверена, что выдержит. Скрытая в нем темнота будила ее собственную, ту, что встретив впервые, она нарекла кошмаром о рыцаре с черной птицей на шлеме. Нет, то была она сама, часть ее, с которой Цири примирялась лишь в его руках, под его взглядом, внутри его шепота, руководившего ей. Но, примирившись, чувствовала себя... Неуязвимой. Всесильной. Бесконечно живой. И это было сродни наркотику. Она все еще могла отказаться. Йеннифер. Он сказал Йеннифер. Почему? Посыльный не назвал имен. Он сказал «чародейка». Йеннифер же предала ее. И Цири, следуй она логике, после этих слов должна была остаться в комнате — не к предательнице же бежать. Но Кагыр откуда-то знал, что логике она последует едва ли. Хотел ли он ее спровоцировать? Сделать частью новой игры? Он, по наблюдению Цири, получал удовольствие от интриг. И от того, чтоб препарировать ее чувства, тоже. Там вообще могла оказаться другая чародейка, а Цири, отправившись к месту битвы, — ее жертвой. Но однажды она уже выбрала остаться в покоях, когда нужно было идти. В тот день пала Цинтра. Цири поднялась. Ей совсем необязательно было лезть в гущу событий. Требовалось лишь выяснить, Йеннифер сражается там или кто другой. Может, это была Трисс. Тогда бы Цири смогла подать им знак. Она подхватила поднос, спешно составила уцелевшие после них горшки. Она твердо решила бежать от темноты. *** Как и ожидалось, стражи не остановили ее, несущую поднос, хоть и покосились неодобрительно. Должно быть, Кагыр, торопясь не дал указаний стеречь ее, тем более, что она и сама себя заперла. А эти двое видели ее вносившей ужин — так отчего девчонке и не вытащить посуду. В конце концов, место женщины — на кухне. Цири сунула поднос в нишу в стене, стоило ей свернуть за угол. Дальше пробиралась вдоль стены, озираясь и стараясь не шуметь. Людей в переходах не было, а из той части замка, где располагались ее прежние покои, доносился шум схватки и крики людей. Она двинулась вперед, зашнуровав шлем под самый нос. Через пару минут Цири выпрямилась и пошла бодрее — должно быть, нынешние обитатели замка, и правда, были стянуты к месту боя. Ей попадались лишь редкие караулы у некоторых покоев. Но раз перепугалась Цири не на шутку — в арке галереи, по которой она шла, на перекрестке с другим ходом белым призраком пронеслась огромная сова. Цири так и застыла. Но птица ее не заметила. Да и с чего птице было ее замечать. Это ведь была птица. Должно быть, принадлежала кому-то из эльфийской знати — нильфгаардские солдаты не были похожи на тех, кто питает слабость к домашним питомцам. Она продолжила путь, но странное чувство с момента встречи с совой не покидало ее. Чем ближе Цири подходила к месту действия, тем очевидней становилась для нее несостоятельность импровизации. На подходах к зоне схватки стоял не один кордон, и немому оруженосцу нечего было рассчитывать пробиться внутрь или попытаться выяснить последние новости. Но ей повезло. — Пропусти! — крикнул дежурный солдату из кордона, к которому она, неуверенная, но не желавшая идти назад, подступала. — Я знаю его, видел с командующим аэп Кеаллахом. Его оруженосец. Цири, проходя, кивнула стражникам, и вжала голову в плечи, вмиг ставшие деревянными. — Эй! — окрик ножом ударился в спину. Она замерла и перестала дышать. Обернулась. — Ты куда пошел? Вон твой господин, у противоположной стены, уже идет сюда, ослеп? Цири деревянно обернулась туда, куда ей указали — Кагыр размашистым шагом резал расстояние меж ними с самым решительным выражением лица. Цири мягко отвернулась и невозмутимо продолжила путь. — Эй! Эй, парень! — заорал дежурный. — Ты куда? Куда?! Туда нельзя! Стой, куррва твоя мать!!! Он, должно быть, рванулся за ней, но его леской обрезал прохладный указ. — Не беспокойтесь, это мой человек, я сам его накажу. Цири как раз свернула на узкую каменную лесенку, к которой шла, как к укрытию, и дала волю ногам. В два счета взлетела двумя этажами выше, и замерла на верхней ступеньке, прижалась к стене, пытаясь уловить малейший шум как на лесенке, так и на галерее, в которую ей предстояло ступить. Но к ее удивлению шагов не было. Самым громким стуком оставалось биение ее испуганного сердца. Она заглянула на пустой сейчас этаж. Тут некогда располагались покои ее бабушки и Эйста Турсеаха, спальни для особо важных гостей, небольшой приемный зал и комнаты для солдат их личной гвардии. А еще в закоулке меж одной из них и небольшим храмом Фрейи, оборудованным после прибытия Эйста, скрывался потайной ход, ведший к личным покоям Цири. Когда-то она не раз пробиралась по нему к бабушке уже под ночь, и та с удовольствием рассказывала ей сказки, а наутро же строго отчитывала нянек внучки, вновь не уследивших за ней. Цири было зашагала к этому проходу, но замерла на полпути, застыла у раскрытых, уже кем-то обжитых покоев Львицы из Цинтры. Памятуя о риске, все равно приблизилась к дверям, чтоб увидеть призраки своей прежней, навсегда утраченной жизни. И ощутила всю тяжесть этого бесконечного дня. Не здесь было ее место. Не с нильфгаардцем. С Геральтом. И, может быть, с Йеннифер. Она решила — в первую секунду, как убедится, что напавшая чародейка — Йен или Трисс, тут же подаст знак, выдаст себя для остальных волшебниц, но скроется быстрее, чем Фрингилья или та пугающая эльфийка успеют сообразить. До потайного хода Цири не дошла с десяток шагов. Стоило ей оказаться у дверей храма, запертых еще после смерти Турсеаха, как одна из створок беззвучно распахнулась, чужие руки втянули ее внутрь и вбили затылком в стену. Простонать она не успела — рука в перчатке накрыла рот и нос. — Я вам говорил, княжна, — шепотом пробормотал Кагыр в ответ на изумленный взгляд. — Эту Цинтру я знаю лучше. Что-то отвлекло его, и он уставился в сторону закрытых изнутри дверей. Цири попыталась вырваться, но Кагыр рывком прижал ее к стене, сжав рот крепче прежнего. Холодный лунный свет заливал зальчик храма сквозь высокие окна за алтарем, и лица Кагыра, стоявшего теперь к ним спиной, она не различала. Но видела, что смотрит он на нее. Это было странно в окружавшей их тишине. Но тишина скоро нарушилась. Звук шел из коридора, слабый, будто дыхание. Шорох и негромкие хлопки. Крылья. Цири вспомнила сову, и кожа ее покрылась мурашками. Кагыр осторожно коснулся ее спины, привлек к себе. Цири едва ли заметила, вся обратившись в слух. И дело было вовсе не в том, что по ту сторону стены за ними шорох крыльев сменился шелестом тяжелой ткани по полу и глухим, едва слышным стуком осторожных каблучков. Дело было в том, что за стеной была чародейка — собственная сила Цири реагировала на силу той, что шла по галерее. И Цири опасалась, как бы эта сила не распознала ее. Послышались мужские голоса, отрывистые, резкие. И смех. И бряцанье металла. Каблучки застыли. И вдруг с хлопками крыльев все исчезло — Цири перестала ощущать присуствие чужой магии. Отряд караула прошагал по галерее, ничего не заподозрив, и вскоре снова стало тихо. На этот раз совсем. Они все еще стояли телом к телу. Цири, отмирая, подняла взгляд — Кагыр так и смотрел на нее. И его ладонь все еще лежала на ее губах. Он начал склоняться. Нерешительными рывками. Цири знала, что последует. Ее дыхание сбилось. Кагыр коснулся губами ее плеча, неторопливо, словно исследуя ощущения, оставил еще один долгий поцелуй. Цири отшатнулась, но стена не дала сбежать. Касаясь губами, носом, спустился ниже. Прижал к себе крепче. Ощущения брали над ней верх. Цири задергалась, зашевелилась, пытаясь освободиться, и когда он отнял руку от ее рта, чтоб перехватить запястья, извернулась и оттолкнула его. Недалеко, но расстояние в локоть между ними позволило сделать вдох. Он вернулся коршуном, выпущенной стрелой. Цири, готовая к тому, перенесла вес с одной ноги на другую, увернулась, попутно отвесив полупощечину-полуудар, проводивший его дальше по его же траектории. Неожидавший этого Кагыр едва не рухнул, задел с грохотом последнюю скамью в одном из двух рядов. Выпрямился; обернулся к ней не сразу; а обернувшись, не сразу поднял взгляд. — Княжна Цирилла, — проговорил тихо, вкрадчиво, — я, должно быть, запутался, — он поднял на нее глаза; сейчас луна освещала лишь одну половину его лица. — Это было неправильно. Нехорошо. Прошу простить меня. Цири настороженно молчала, держась у стены. Из глубины цитадели еще неслись отдаленные, глухие звуки боя. — За алтарем есть новый тайный ход, который мне помог опередить вас. И он не единственный. Никто не увидит нас. Идемте в покои. — Я больше не пойду с тобой, Кагыр, — рука сама тянулась к мечу, но Цири выжидала. Он несколько секунд молчал. — А с кем пойдете? — спросил равнодушно. — С Йеннифер? — Сама по себе. Он коротко и тихо рассмеялся. Приблизился на пару шагов. — Вы не обычный человек, княжна. И вы вступили в игру. Больше вы никуда и никогда не отправитесь сама по себе. Цири предпочла промолчать. — Что же пять минут назад вы трепетали, как испуганная голубка, под моей рукой, а не вырвались в галерею, не известили нашу совушку, чтоб та улетала поскорее, потому что вы — сама по себе? — Кто она? — Филиппа Эйльхарт, чародейка на службе короля Редании. А, может быть, самой себя. Пока ее подружка якобы пытается украсть предъявленную Цири, Филиппа путешествует по взбаламученному дворцу, выискивая отряд, что бросился на защиту настоящей княжны. Выискивая меня. Ведь нордлинги, как цинтрийцы и эльфы, предпочли не поверить, что наша Цири настоящая. И я прекрасно сбивал ее с толку, мозоля глаза своим бездельем у крайних кордонов, пока не пришлось бежать за вами. — Зачем им знать, настоящая княжна или нет? Кагыр пожал плечами. — Спасти союз северных королей, объявив брак Фольтеста недействительным? Выкрасть настоящую княжну, чтоб король Редании смог жениться на ней? Превратить вас в предмет шантажа или оружие? Что вам по душе, княжна? — он развел руками, медленно направился к ней. — Хотите править Реданией? — Кто вторая чародейка? Кто пришел с Филиппой? Он перекрывал собой путь к двери и приближался к ней. — Кто вторая чародейка? — Не знаю. Идите и проверьте. Цири с демонстративным лязгом вытащила меч. Кагыр остановился, проследил за клинком. — Вы поверили, что я и правда обеспечу вам боевое оружие? — усмехнулся он. — Этим мечом убить можно, если только долго бить плашмя по голове. — Именно поэтому я сменяла тот клинок на кое-что другое, пока ходила на кухню за ужином. Приглядись. Улыбка пропала с его губ. — Так вот как вы распоряжаетесь чужим доверием, княжна? Вы казались мне иной... — Я всего лишь хочу уйти, — меч из-за усталости казался неподъемным. Ее руки вот-вот должны были начать дрожать. Цири знала, что схватки не выдержит. — Отпусти меня, Кагыр. — Вы не должны меня покидать. Вы сами знаете это. И к тому же вам некуда идти. Не здесь. Не сейчас. Воля ее растворялась в этом зменином голосе. Луна ползла и тени наступали. Цири закрыла глаза, вспомнила о призраках в соседних покоях. О мыслях своих там. О дубовой роще. — Тогда... — ее голос прозвучал слабее, тише; руки едва слушались, она схватила меч обеими, — передай меня той, серебристой. Фрингилье. Или эльфам. Кагыр лишь усмехнулся. Отвел взгляд. — Они не смогут вас защитить. Прислушайтесь: они и фальшивую-то Цири защитить не в состоянии... — Зато мне не понадобится защищаться от них. Слова ранили его. Это было ясно по тому, как замер он, как застыла на его лице бледная маска. И по тому, как не сводил с нее нездешнего, холодного взгляда, будто определяя судьбу. Определил. — Вы устали, княжна, — смягчился, вновь пошел к ней. — Вы измотаны этим днем. Прошу прощения еще раз и еще раз заверяю, что такого не повторится. — Стой, где стоишь, — попятилась, подбираясь, Цири. — Ваше тело вас не слушается, вам надо прилечь. Идемте, я вновь уступлю вам постель, - он протянул руку. Цири подалась вперед, махнула мечом. Он успел отшатнуться, но острие царапнуло форму. — Стой, где стоишь, — прошипела Цири, едва держась на ногах. Кагыр следил за ней, не говоря ни слова. Затем оглянулся, сел на ближайшую скамью. Через несколько минут Цири, пошатываясь, опустилась на пол, отползла к стене, не забывая держать меч впереди. Он не поднялся, к ней не пошел. — Я не поеду с тобой в Назаир. — Все дело в близости, верно? Ее усталость как рукой сняло. — Что? — переспросила Цири, хоть прекрасно расслышала вопрос. — Если эта возможность так пугает и волнует вас, я больше не допущу ни единого... — Ничего меня не пугает! — вскинулась Цири. — Ничего такого не волнует! Я не... — слово увязло в горле, словно она вновь глотнула эликсир. — Да я вообще!... — всплеснула руками. Кагыр, как назло, внимательно ждал продолжения. Не дождался. — Понятно. Цири не знала, что было невыносимей: этот ответ или проницательный его взгляд и ничем не обозначенная, скрытая, но ясно за всем читавшаяся улыбка. Кагыр поднялся, подошел к двери, прислушался, но ответом была лишь тишина — сражение кончилось, пока их недопоединок длился здесь. Щеки Цири обожгло стыдом. Она ощущала себя совершенно сбитой с толку. И слипались глаза. — Все в порядке, — заключил Кагыр, обернулся. — Ночь. И замок наверняка спит, кроме поиска виноватых на совещании у Фрингильи и Коегоорна и караулов у покоев. Поправьте, пожалуйста, шлем, княжна. Пойдем так, — он кивнул на выход из храма. — Темными, потайными переходами, где нас никто не увидит, ходить не будем. *** Кагыр сдержал слово, хоть и было оно недосказанным. В покоях продолжал вести себя с ней так, словно с ним и правда был оруженосец. Он даже вышел ненадолго, стоило ей заикнуться о желании надеть для сна украденные вещи эльфов. Не говорил, не смотрел, не касался. Потушил свечи лишь тогда, когда она по самую шею зарылась в постель. И растянулся на полу между очагом и лежанкой, обозначив последнюю слишком узкой, жесткой и неудобной. И почти сразу уснул. Зато Цири долго не могла сомкнуть глаз, думая о том, что не успела сказать ему, прежде чем Кагыр радикально сменил тему. Что она боится его. Боится его одержимости ей и Предназначением, боится той слабости, какую он, должно быть, прячет за ними, и того, на что эта слабость способна. Она бы заявила, признала бы это, не заведи он тему — боги! — про девственность. Цири бессильно ткнулась лицом в подушку. Повернула голову к окну, слушая его ровное дыхание. Но она бы никогда не сказала ему, как влечет ее его одержимость. И что это пугает ее больше всего.