Добрых снов, княжна

Сквозняки в остывающей спальне заставляли кожу покрываться мурашками, а полог под ее спиной, коим застелили прибранную кровать, создавал впечатление, что она лежит на льду. Что же, если до сих пор по замку не носились толпы всполошенных черных, значит, прислужник, прислужница или прислужники, прибравшие в том числе и краденую эльфийскую рубашку, были из числа доверенных Кагыру людей. Он, она или они, пока Цири расхаживала по замку, пытаясь выдумать побег, унесли из покоев последние вещи последнего владельца, прибрали постель, вычистили очаг, забрали дрова, остатки завтрака, канделябры и погасили пламя в подсвечниках на стене. Цири вернулась, и комната показалась ей пустой и чужой. Как будто бы она успела к ней привыкнуть. Она задвинула засов и медленно разоблачилась, оставив форму и оружие лежать на полу. Она устала от их тяжести, от их запаха, а этим утром ее кожа в кои-то веки не пахла ничем. Обнаженной, она легла на кровать поверх полога. Она могла пойти к Фрингилье, как грозилась вчера. Она могла вновь попытаться убедить Даэрме. Могла прямо сейчас высунуться в окно и обнаружить себя, крича, что это она настоящая княжна Цинтры. Что бы стало бы тогда с ней? Что бы с ней они сделали? А что сделали бы с Кагыром? Судя по Даэрме, никто не спешил принизить достоинство Цинтрийской княжны рабством или тюрьмой. А вот Кагыр... Стал бы он ее пленником, обнаружь она себя? Спустилась бы она тогда к нему в камеру? Рискнула бы? Захотела бы? Цири подавила порыв подняться, отбросить эти мысли и закрыла глаза, позволяя себе идти глубже. Там, где сейчас касался ее стылый полог, еще вчера были его руки, были осторожные, но напряженные прикосновения, резкие, жадные движения и расчетливо экономные, нарочито неспешные поцелуи. То, как скупо и сдержанно отвешивал он каждое слово в их сегодняшнем разговоре в казармах, напомнило о них. Она знала, чувствовала, что с самого начала для него была идолом. Чудом, божеством, которому он поклонялся, и которым сам желал владеть. Желал в этой власти подняться выше божества. Чтобы самому стать богом. И ничего больше. Так почему теперь, лежа на холодной постели в темной, вновь ничейной комнате, Цири не могла избавиться от горького чувства сожаления, охватившего ее после их недавней встречи? Почему в неловкости избегала вспоминать о наивной, детской радости, вспыхнувшей в ней после слов Даэрме о том, что Кагыр никогда не спутает ее настоящую с допплером? Цири повернулась на бок, лицом к окнам. Поднялась нетерпеливо, подошла к окну, что было напротив постели. Море за барьером крепостной стены, за крышами строений, спускавшихся к порту, мерцало изумрудом, и птицы стайками носились над ним. — Ласточка, — сказал он вчера, вспомнив перевод ее имени. — Конечно же, я знаю. И в голосе его прозвучало что-то, что сбило с толку ее, обезоружило, заставило забыть, что человек пред ней — убийца, враг, нильфгаардец и что сама она — княжна, ведьмачка, отправившаяся мстить. И он смотрел на нее так, что Цири чувствовала себя не здесь, не в эпицентре горя и войны, а... дома. Она не видела у него больше того взгляда. Зато видела такой, как сегодня. Как в первую их встречу. В подземелье, и тогда, два года назад, когда вокруг не было ничего, кроме смерти, раскаленного камня и огня... Цири опустилась на корточки, сдвинула в сторону знакомый булыжник. Кинжал скеллигской стали был в тайнике. Некоторое время спустя она, вновь одетая для похода, распахнула двери покоев. Явно заскучавшие на посту стражники взглянули на нее с любопытством и двусмысленной усмешкой, к которой она начинала привыкать. Плевать. — Я хочу помолиться, — сообщила Цири. *** После ухода Даэрме Кагыр еще долго оставался в каморке казначея, хотя дела его здесь были окончены. Тут его сидящим за столом и погруженным в недвижное размышление и нашел поверенный, отправленный накануне с тайным отрядом к Марнадальским ступеням. Донесение об успешном прибытии и закреплении отряда на узком перешейке в горах Амелл, ведущем от долин к владениям горцев, он выслушал без единого вопроса и ни радости, ни даже одобрения по поводу успешного выполнения ключевой задачи своего же плана гонцу не выказал. Вопреки привычной основательности он отправил отряд сиюминутным решением, когда столь удачно реданская чародейка заявилась в Цинтру и отвлекла на себя всеобщее внимание. С таким прикрытием отдельными группами солдаты смогли дойти до перешейка незамеченными и закрепиться там. Составляли его лучшие из лучших. Этой ночью им предстояло много работы. И работа эта должна была быть сделана к тому времени, когда официально выступивший из Цинтры отряд под его командованием доберется до них. План был прост, надежен, и, казалось, сама судьба благоволила ему. Однако после встречи с Даэрме он пытался и не мог найти внутри прежний зов Предназначения. — Смени лошадь и возвращайся, — приказал Кагыр. — Будь наготове известить меня, если что пойдет не так. Мы оставим Цинтру до полуночи и прибудем к утру. Пойдем по главной дороге. Свободен. Поверенный кивнул и хотел было идти, но Кагыр окликнул его, поднявшись. — И напомни всем, — он оперся о столешницу, подаваясь вперед. — Никаких пленных или заложников. Никто из тех, что придут со стороны долины, не должен выжить. Равно как из тех, что рискнут спуститься с гор. И тот, кто прикоснется к награбленному, разделит их судьбу. Напомни им. И сам не забывай. Кагыр бросил монету, и гонец поймал ее, но крайне неуверенной, дрожащей рукой. — Каждый получит вознагражение по заслугам. *** Единственной мыслью, удерживающей ее от того, чтобы сорваться на бег, была мысль о том, что все она делает правильно. Конвоиры не подозревали о ее задумке, размеренно шагая следом и с ленивым прищуром поглядывая на встречных эльфов. Еще бы — Кагыр сам в их присутвии избавил ее от статуса пленницы хотя бы на последние часы в Цинтре. Но помнил ли он, давая разрешение, о том, что рассказал вчера? Было это его промахом или очередной ловушкой для нее? Цири могла узнать, лишь решившись проверить лично. И она была готова принять любой исход — нежданный шанс на побег, на свободу от фанатичного плена, равно как и от путаницы мыслей и чувств, связанных с ним, был достаточной ставкой, чтобы рискнуть. Ступив, наконец, вместе с навязчивыми провожатыми в галерею с королевскими покоями, Цири невольно затаила дыхание. *** Главную чародейку Нильфгаарда Кагыр встретил на пути к ее покоям. К его облегчению, Фрингилья заметила его и заговорила с ним первой, избавив от необходимости раскланиваться с сопровождавшими ее эльфийской магичкой и ее остроухой свитой. Францеска, впрочем, лишь лучезарно улыбнулась в ответ на его мимолетный, угрюмый взгляд. — Как идут приготовления к отъезду? — Фрингилья повела рукой, показывая спутникам, что ждать ее не стоит, и присоединилась к нему. — Слышала, накануне в Назаир ушел корабль, доверху груженый снедью. Ведешь туда целую армию или собираешься там зимовать? — Не понимаю, о чем ты. Они шагали медленно, а теперь и вовсе остановились. — Это помощь Императора голодающим подданным. — Бунтовщики предположат, что их хотят купить, — чародейка не спускала с него испытующего взгляда. — И посмеются над глупостью Нильфгаарда. И будут правы. В своей глупости. Кагыр чувствовал, что она уловила перемену в нем, что теперь напряженно, магией ли, одной только наблюдательностью пытается поймать суть. Спастись. Он перевел взгляд на солдат, появившихся в конце галереи. — Что ждет предателя, Фрингилья? Как нужно наказать отступника? — он переложил шлем из одной руки в другую. — Наказание должно быть достаточно тяжелым не только, чтобы предостеречь иных, еще не предавших, но помышляющих о том, но и чтобы дать удовлетворение преданому. За предоставленные предателю и грубо отвергнутые им безопасность, сытость, положение и возможности. Доверие и уважение. Но... Предательство — это всегда потеря. Утрата ценного. Ценимого. И никакая месть не восполнит возникшую пустоту. Так возможно ли вернуть предателя? И стоит ли, Фрингилья? Всегда ли милость к отступнику — глупость?... *** Оказавшись в одиночестве в храме Фрейи, Цири заперла створки изнутри на ненадежную, проржавевшую щеколду в трухлявых деревянных закрепах и в два счета оказалась за алтарем. Ей казалось, если где и пробивать выход из тайного туннеля, так в этом затемненном, пыльном уголке, куда заглядывает только сквозняк. Дрожащими руками она принялась простукивать выглядевшие безнадежно древними камни, опустилась на колени, пошла по нижним рядам, уже теряя надежду, и вдруг ей повезло — стук отозвался гулко, а камень поддался, стоило чуть-чуть его толкнуть. Лаз в треть своего роста Цири разобрала за несколько минут. Из образовавшейся норы веяло сыростью, землей и холодом, но именно, что веяло — по всему ходу гулял сквозняк, а значит он куда-то да вел. Цири просунула ноги вперед, нащупала землю в метре ниже уровня пола в храме, и, задержав дыхание, пробралась внутрь. В тоннеле было тесно, темно, но он позволял встать в полный рост. Она прислушалась — темнота все плотнее наполнялась гулом отдаленных голосов и звуков жизни замка. Словно чудом Цири оказалась в чьей-то голове и теперь подслушивала чужие мысли. Она прихватила с собой и факел, решив, что риск быть схваченной из-за отблесков огня на выходе из тоннеля куда ниже, чем риск налететь в беспросветной черноте на оставленный небрежной киркой каменный шип. Вход в потайной коридор она оставила открытым. Замаскировать его должным образом, оставаясь внутри, все равно не представлялось возможным. *** — Ты хочешь вернуть Императору назаирцев? Фрингилья то ли изображала, что сбита с толку, то ли правда пребывала в замешательстве, не допуская и мысли о том, что он может быть осведомлен о ее планах. Кагыр не без удовольствия отметил, как вздрогнула она, когда он улыбнулся. Значит, допускала. И ждала. — К счастью, я должен вернуть Императору Назаир, а не назаирцев. Для этого есть план, и он уже действует, Фрингилья. А с тобой я решил перекинуться словечком так, перед отъездом. К нему все готово, так что у меня образовалось свободное время. Ты, я тоже, смотрю не занята. Колдунья сощурилась, пожалуй, впервые за встречу не скрывая эмоций. — Тогда в чем дело? Ты обнаружил предателя, Кагыр? Он не купился на это представление. Усмехнулся. — Я окружен ими, Фрингилья, но держу каждого на коротком поводке. Как еще, по-твоему, мне удается исполнять поручения Императора? *** Поначалу даже свет факела помогал мало: незнакомый ход прыгал под ноги то ухабами, то провалами, и, чтобы эти ноги не сломать, приходилось то и дело сбавлять скорость. Однако по мере привычки к неаккуратной технике рабочих, пробивших, выскобливших в стене этот потайной коридор, Цири приноровилась и теперь почти не спотыкалась, послушно следуя уходящим под уклон тоннелем. Поначалу она пыталась соотносить повороты со структурой замка, но вскоре сбилась и решила довериться удаче. Спусков было куда больше, чем подъемов, и это позволяло ей лелеять надежду выйти прямиком к морю. То, что новый укромный лаз пришлось прокладывать в уже готовой стене, сказалось не только на его ширине, но и на слышимости. Местами, очевидно, перегородка между галереей хода и ближайшей комнатой оказывалась настолько истонченной, что Цири различала отдельные слова говоривших в ней людей. Она была готова спорить, что подслушала невольно и пару реплик эльфийской магички. Ей показалось, Францеска говорила с кем-то об убийстве. Цири не остановилась. Когда она окажется на берегу, первым делом найдет лодку — у рыбаков ли, торговцев — и отплывет на острова. Может, оплатит путешествие тем самым драгоценным кинжальчиком, спрятанным за отворот сапога. Или пригрозит им и отплывет на чужом судне одна, если никто не согласится ее перевезти. Но она сбежит. Сбежит. *** — Это звучит... довольно грустно, — аккуратно заметила Фрингилья после паузы. — Невозможно выжить без друзей, Кагыр. Он снова усмехнулся. — Ты хотела сказать — союзников? Лжецы на поводке вполне подходят на их роль, пока поводок крепок. — Я думала, я твой друг, Кагыр. Он повернул голову в ее сторону, но взгляда не поднял и ответил не сразу. Вновь обратился к морю, различимому меж выступами примыкающей к галерее пустой террасы. — Кстати, я все думал, кому отдать покои, которые освободятся после моего отъезда. Забирай их ты, Фрингилья. — У меня есть покои... — Переделаешь под кабинет. Ведь у Мэнно Коегоорна есть кабинет. У твоей подруги Францески есть кабинет. Даже у нашего казначея, представляешь? Я был там — коморка чуть шире гроба, но все же... — он с удовлетворением отметил, как она смешалась под его прямым взглядом. — Пусть и у тебя, Фрингилья, будет тут свой кабинет. И свое кресло, в котором ты будешь восседать властно и горделиво... А то пока их нет, многие начинают думать, что ты восседаешь где-то еще. *** О Кагыре Цири старательно не вспоминала до того момента, пока не споткнулась и не выпустила горящий факел из рук. Тот, кувыркнувшись в воздухе, пролетел по инерции вперед и приземлился аккурат в накопившуюся в низине впереди лужу. И с неумолимым шипением скончался прежде, чем его хозяйка успела вскрикнуть. Она с трудом сдержала ругательство. Нельзя было говорить. Нельзя было топать или бить в стену кулаком. Тишина могла быть обманчива, ее могли слушать. К тому же такую тонкую стеночку она могла бы и пробить со злости — то-то бы обитатели очередных покоев удивились. Цири присела на корточки, прижала пальцы ко лбу и зажмурилась — до боли, до белых пятен перед глазами и скрипа зубов. Выдохнула. Ей надо было идти вперед. Она и так прошла уже достаточно много. Потоки воздуха в этой части хода гуляли сильнее. Вероятно, она была как никогда близка к освобождению. Нужно было только протянуть руки и наощупь двинуться дальше. Растопырив пальцы, раскинув руки, княжна, неуклюже ковыляя, преодолела еще пару десятков метров, но куда медленней, чем прежние расстояния. Если за ней отправлена погоня, можно не трепыхаться, а сесть и подождать, пока ее схватят за шкирку. Или слепо рвануть вперед, рискуя рассечь себе лоб или выбить глаз. Все равно после поимки ее ждет экзекуция похуже. — Встань и иди, — прошептала Цири. — Тебя никто еще не поймал. Она подчинилась. Поплелась опять, цепляясь, оступаясь, злясь на свою неуклюжесть. И на то, что ни одна из ее мыслей не может вырваться, схватиться за что-нибудь еще кроме него. Знает ли он? Близко ли он? Зол ли он? — Еще как зол, — пробормотала она злорадно, делая вид, что ее сердце не заходится от страха погони или от ужаса пред тем, что все это изначально было ловушкой, и теперь он ждет ее за ближайшим поворотом, и вот-вот на выставленную вперед, в полный мрак руку падет его прикосновение... Цири вскрикнула, когда какая-то мелкая живность на их общую беду и правда свалилась ей на тыльную сторону ладони. И следом заскулила от боли в затылке, которым приложилась о низкий потолок, подпрыгнув от неожиданности. Взмокшая от усилий и тревоги, взбудораженная и испуганная, она привалилась к стене, закрыла глаза. Цири. Она сосредоточилась на дыхании. Для начала выровнять его. Вернуть свой ритм. Подчинить ему мысли. Сконцентрироваться. Довериться пути. Так учили в Каэр Морхен. Цири... Но в темноте сконцентрироваться сложнее, чем на рынке в ясный день или в разгар битвы. При темноте снаружи внутренняя тьма расцветает множеством миров, расползается покрывалом судеб, личностей, желаний. В темноте совсем не видно, рукава ли ведьмачьей куртки прикрывают руки, нильфгаардской формы или наспех накинутого детского пальто с горностаевым воротником. Цири... В ее голове звучит голос той, что, как она думала, ушла безвозратно. Той Цири, какой, она считала, она не будет больше никогда. А теперь она даже не знает, существовала ли иная. Та, что вроде научилась не возвращаться, не ждать и не жалеть. Цири! За страхом, за болью и злостью в тот день — разве не было тебе хорошо, что кто-то взял тебя, нашел, увез от пламени и смерти? Разве не было это облегчением? Она защипнула и сжала кожу выше локтя на правой руке, возвращая чувство реальности — воспоминания и мысли казались реальнее. Разве не веришь тому, о чем он предупредил тебя? Разве не страшно тебе? Разве не устала ты, не замерзла, не отчаялась, Цири? Цири вцепилась в кожу так, что выступили слезы. И разве до ответа допплера не верила ты уже в то, что он никогда ни с кем тебя не спутает, Цири? Разве не хочешь вернуться, Цири? Разве не хочешь, чтобы он тебя нашел?... Опять? — Хватит!!! Она все же не выдержала и врезала кулаками по стене напротив. Ничего не произошло, ни звука до нее не донеслось в ответ. Лишь собственное ее сбитое дыхание резало тишину. Через несколько минут оно стало ровнее. Цири выпрямилась и, касаясь стены справа, на которую только что опиралась, осторожно пошла вперед. *** Кагыр остался стоять там, где стоял, выдерживая жгучий взгляд темных глаз колдуньи. Разумеется, Фрингилья желала знать, кто предал ее саму, разболтав ему, что совету чародеек она служит преданней, чем Белому Пламени. Разумеется, она не могла рассчитывать на ответ Кагыра. Чародейка наконец неопределенно усмехнулась, отвернулась, постояла еще немного, а затем оставила его — все так же без слов. Заговорщики были раскрыты и предупреждены и должны были теперь отказаться от плана или хоть отложить его исполнение. Долг Даэрме был оплачен. Мысль о ней вернула Кагыра к тем словам доплера, думать о которых он до сих пор избегал, потому что... Потому что... никаких логических соображений, выводов или решений не рождалось пока из этих мучительных возвращений. Лишь темное, тягучее, поднимавшееся с глубин... — Господин! Господин! Господи-и-ин! Кагыр обернулся к зовущему его. Старик в сером кожушке под наброшенной на плечи курткой от нильфгаардской формы прямо-таки трепетал от страха, схватившись обеими руками за снятую соломенную шляпу, как за щит. — Я с конюшни, господин, пришел из-за коня вашего... Кагыр разом позабыл о недавних мыслях. — Пойдемте скорее, он не может подняться, господин. *** Чем дальше продвигалась Цири по тоннелю, тем больше злилась на себя и на безнадежность своего предприятия. Ход казался бесконечным, к тому же ей встретилось распутье и, выбрав наугад ту ветку, что отходила правее, беглянка теперь мучила себя и предположением о том, что путь окончится тупиком. Когда сумрак начал редеть, Цири решила, что окончательно сошла с ума от страха и напряжения, но не позволила себе остановиться. А вскоре ее глаза начали отличать очертания стен и поворотов и силуэты собственных рук, выставленных вперед. Людские голоса слышались яснее, становилось теплее, землей пахло меньше, больше пахло... Она остановилась, принюхавшись. Наморщилась. Навозом? Что ж, если ход оканчивался вблизи конюшен, можно было рассчитывать на то, чтоб покинуть плен свой на лошади, а не пешком. Цири воспряла духом. Становилось все светлее, и она с трудом удерживалась от того, чтобы рвануть к выходу бегом. Нет, нужно было соблюдать осторожность, осмотреться, дождаться подходящего момента и лишь тогда покидать укрытие. Кто-то ругался впереди — там, куда выходил тоннель. Несколько мужских голосов. Беспокойно ржали лошади. Там что-то происходило. Горьковатый запах сена, мокрой соломы, дыма уже примешивался к едкому запаху навоза, а значит до выхода оставалось всего ничего. Посветлело так, что Цири могла идти, не опираясь о стены. Должно быть выход из тоннеля не был заложен плотно. Догадка ее вскоре подтвердилась. Выход высотой в половину ее роста был заставлен ящиками и завален старым сеном. Цири осторожно сдвинула верхний коробок и увидела устланные соломой, пустые сейчас ясли с высоким деревянным ограждением. И застыла, различив голос Кагыра. По-змеиному тихие, опасно вкрадчивые интонации пугали скрытым под поверхностью, готовым взорваться напряжением. — Я сказал, — он сделал паузу, — пошел прочь. Цири отпрянула обратно в сумрак потайного хода. Кагыр не мог знать, что она здесь. Нужно было всего лишь дождаться, когда он уйдет. Нужно было переждать. Визг взвившегося хлыста и оглушительный щелчок заставили ее оторопеть. Животное заржало от боли и страха. Цири, едва переводя дыхание, обнаружила, что жмется к стене абсолютно мокрой от холодного пота спиной. Тот, кого, видимо, пытался и не смог прогнать Кагыр, принялся причитать, что «помрет животинка», если он продолжит в том же духе. — Я спросил тебя, и ты сказал, что не нашел причины, что он здоров. — Так а ежели проклятье ведьминское... — Достаточно с меня проклятий, — Кагыр, как увидела Цири, высунувшись из укрытия и привстав на цыпочки, ходил вдоль стойла с испуганными лошадьми, снимая форменную броню, чтобы было сподручней замахиваться. — И ведьм достаточно. Сейчас встанет и пойдет. — Да как же так, господин, да как же так-то... Не обращая внимания на лепет перепуганного конюха, Кагыр, закатав рукава, легко подхватил оставленный на ограждении хлыст, развернул его и наотмашь врезал по крупу лежащей за пределами видимости Цири лошади. Удар и последовавший крик заставили ее зажмуриться. Кагыр без паузы ударил еще раз. И еще. И еще. Она поспешно отползла обратно в тоннель, зажала уши руками. Бесполезно. Бесполезно! Цири словно позвоночником, словно телом всем слышала мольбы бессильного животного о помощи и безжалостно методичные удары хлыста. Конюх уже не пытался вмешаться. Конь захлебывался и храпел. Отсчет щелчков бил по нервам и не кончался, не кончался, не кончался... Конь ревел уже и между ударами. Цири яростно толкнула ящики, перепрыгнула через ограждение яслей и подхватила вилы. — Хватит!!! Хлыст в очередном замахе послушно обвил ручку подставленных ей вил. Цири отбросила их вместе с отобранным оружием, пронеслась мимо изумленного Кагыра, упала на колени рядом с окровавленным конем — Какого черта ты творишь?! Цири была зла на него, а еще больше — на саму себя, на то, что только что запорола весьма удачную и, скорее всего, последнюю возможную попытку сбежать. Но злость ее враз остыла, когда она увидела его взгляд, когда поняла — еще мгновение, и он... Кагыр медленно повернул голову в сторону яслей, из которых она выскочила. Верно: если он знал о тайном ходе, то не мог не знать и о том, куда он ведет. Когда он снова посмотрел на нее, Цири осознала, что он понял все. Что она рискнула удрать, использовав его ошибку; что была свидетельницей безобразной сцены; что еще надеялась спастись, раз выскочила не сразу; что выскочила, хоть и знала, что выдаст тем свою попытку побега; и что в итоге оказалась здесь, в соломе и грязи у его ног совершенно без чьего-либо принуждения, а по одной только своей глупой и переменчивой воле. Вернулась к нему. Она почувствовала невыносимую неловкость, ощутив себя с ним тет-а-тет, и первой отвела взгляд. Провела ладонью по тяжело вздымавшемуся, исполосованному боку лошади. — Э-это может быть не-нервная болезнь, — она видела боковым зрением, что Кагыр все еще держится у стойла, продолжая наблюдать за ней. Цири перевела дыхание. — Меня учили, что она случается, когда животное часто используют, не выпускают гулять без упряжи и держат в темном, тесном загоне. В таком случае лошади просто нужен отдых. К-конюх! Где конюх? Взгляд Кагыра — прямой и спокойный теперь — здорово выводил из себя. Она почти дрожала. Ей казалось, он видит ее насквозь, и оттого спешила спрятаться в дело. Вышедший из-за ограды конюх едва ли помог. — Ваше высочество?... — пролепетал он, и Цири вдруг узнала в нем одного из помощников конюха, служившего еще ее бабушке. — Да как же так... — старик был бледен, казалось, его вот-вот хватит удар. — Она же... Вы же... Вы живы!!! А-а, как знал, что фальшивку ведьмы подсунули! — то ли в сердцах, то ли на радостях он сорвал шляпу и швырнул себе под ноги. — Чудо-то какое, господин!!! Княжна Цирилла живая!!! Цири запоздало коснулась волос — шлема не было и в помине. Взглянула на Кагыра — он улыбнулся, будто сдался настрою взбудораженного старика, но смотрел лишь на нее. — Что ж вы не сбежали-то, княжна... — Не надо! Цири бросилась вперед, но опоздала. Старик от рассекающего удара мечом рухнул, как подкошенный, сложился сухим листком рядом с шляпой. Кагыр поднял замызганную тряпицу, отер ей меч. — Он пытался убить мою лошадь, — бросил он вбежавшим стражникам. Те мигом потеряли интерес. — Сделайте одолжение, княжна. Наденьте хоть его шляпу. Я не вырежу ради вас половину цинтрийского гарнизона, пусть вы и передумали убегать. Цири все еще сидела рядом с остывающим телом, похожим теперь на большую тряпичную куклу, пытаясь прийти в себя. С запозданием подобрала широкую шляпу, до которой почти доползла темная, тягучая лужа. — И будьте хорошим оруженосцем... Цири подняла голову. Полоса брызнувшей от удара крови пересекала его лицо от правой стороны лба до левой щеки; капли вытягивались, текли к подбородку. — Встаньте и помогите мне привести себя в порядок. *** Кагыр не сказал ей больше ни слова, поэтому она могла лишь догадываться, какие чувства в нем вызвали ее побег и возвращение. После расправы над конюхом он вышел ненадолго из загона и вернулся уже с новым шлемом; молча протянул ей. Выйдя из конюшни, они направились в отдаленную часть замкового двора, где находился большой парк и пруд. Беседки и скульптуры, украшавшие его прежде, погибли в огне, как и некоторые деревья, чьи неубранные остовы чернели то тут, то там, но наибольшая часть рощ сохранилась и зеленела теперь вопреки войне и надвигавшейся осени. Ширина дорожки позволяла идти вдвоем, но Цири отставала на шаг, уверенная, что компания ее не по душе Кагыру, поскольку напоминает о его промахе. Кроме того он был погружен в непонятную ей задумчивость и вел себя отстраненно. Он не оборачивался, очевидно, уверенный, в том, что теперь она и сама не покинет его. На доспехах темнела кровь его жертвы; не вытер он и лица. Высохшие на ветру потеки крови остались грязными, коричневатыми разводами. Правую ладонь он держал на рукояти вложенного в ножны меча, хотя чем дальше уходили они от крепости, тем реже попадались люди. Когда впереди за дубами и ивами показалось темное зеркало пруда, вокруг и вовсе не было ни души. У самого берега Кагыр отстегнул плащ и, свернув, опустил на землю. — Зачем мы пришли сюда? — не выдержала Цири. Он странно поглядел на нее, ответил не сразу. — Я ведь сказал. Чтобы вы помогли мне привести себя в порядок, — он протянул ей платок. — Хочу, чтобы вы смыли кровь с моего лица. Цири осторожно взяла платок. Вода в пруду оказалась ледяной. Она долго и усердно отжимала тряпицу, не представляя, как сейчас дотронется до него. Пальцы совсем замерзли. Кагыр ждал ее, присев на нос перевернутой лодки. Цири узнала одно из тех резных деревянных суденышек, на которых каталась еще несколько лет назад. Лодка заросла ракушками и тиной. Видно, провела все это время тут, у самой воды, и это же позволило ей уцелеть в разрушительном пожарище, в котором погибло все остальное. Кагыр, не отрываясь, смотрел на нее, и у Цири заходилось сердце от того, что она не могла наверняка расшифровать этот взгляд. Она приблизилась. Его лицо было на уровне ее груди. Цири неуверенно коснулась влажным, холодным платком его правого виска, провела по скуле к подбородку. Его взгляд дрогнул, качнулся. Она коснулась там же, и Кагыр закрыл глаза, нахмурился, мучительное выражение проступило на его лице, словно прикосновения Цири причиняли ему боль. А стоило ей вновь повести платком вниз, поймал ее ладонь своей, прижал к горячей коже, и так и замер. Что-то мальчишеское, покорное проступило в нем, и вместе с тем усталое. Цири на миг показалось, не она его пленница, а наоборот. Но пойманная, оставила руку под его рукой, не зная, как поступить дальше. Вечность спустя склонилась осторожно, боясь, что вот сейчас он откроет глаза и поймает на этом уязвимом движении. Но вместо того, чтоб остановиться, свободной рукой коснулась его шеи под воротником куртки. Он в то же мгновение выпустил ее ладонь. - Простите, - отшатнулся, открыл глаза, - простите, княжна. Мимолетно задел ее взглядом, выпрямился снова и снова же закрыл глаза. Цири стало жаль чего-то ускользнувшего, а чего, она и сама определить не могла. Она прополоскала платок и дальше уже скорыми и верными движениями стерла кровь с его лица и доспехов. Кагыр больше ей не мешал.