Добрых снов, княжна

Луна зашла за тучи, и стало совсем темно. Цири бы не разглядела выражения его лица, даже решись она посмотреть. Однако тусклого света от дрожащих на ветру факелов на крепостной стене оказалось достаточно, чтобы подчеркнуть нарочитую плавность и неторопливость движений Кагыра, когда он поднялся после секундной заминки. Боковым зрением, делая вид, что перебирает поводья начинавшего привыкать к ней рыжего конька, Цири проследила, как Кагыр подошел к лошади, что она выбрала раньше, надел перчатки, рывком поднялся в седло и повел рукой в сторону дороги, указывая ей путь в темноту южной ночи и, по-видимому, ни на миг не сомневаясь в том, что она смотрит на него. Цири, выпрямившись в седле, направила рыжего к тракту. Кагыр тотчас последовал за ней, отпуская ее вперед едва ли на полкорпуса. Она могла слышать его дыхание; а когда лошади перешли с шага на рысь, когда стук копыт и шорох ветра заглушили его, осталось лишь зудяще-невыносимое ощущение чужого присуствия прямо за ее спиной. Ей хотелось обернуться, хотелось избавиться, стряхнуть почти касавшуюся ее тьму или удрать, пустив коня в безрассудный галоп, но она не могла. Что-то внутри... сопротивлялось ее решению. Ее привычному решению. Она всегда убегала. От огня и смерти в Цинтре. От предавшей ее Йеннифер. От эльфов, чародеек и королей, которые за ней охотились. И от погибших по ее вине мальчиков тоже. И последние, горящие гневом слова, что она бросила Кагыру, тоже были побегом. И Цири чувствовала до сих пор неведомое ей горькое раздражение от того, что никакой реакции на этот побег не последовало. Ей хотелось... О, она сама не знала, что ждала от него, но ждала, не получала, негодовала по этому поводу, а еще больше — по поводу того, что негодует и продолжает ждать. Почему, почему, почему, желая ранить, она оказалась раненной сама? Почему снова чувствовала себя преданной? Потому что. В горле стоял ком. Цири шумно выдохнула, пытаясь удержать откуда не возмись подступившие слезы. Потому что в этот раз она не убежала. Она могла уплыть в Оксенфурт, стащить лодку и добраться до Скеллиге или спрятаться в гавани и сбежать на любом другом корабле в любой другой город Континента. Она также могла затаиться в Цинтре или окрестностях. Могла украсть лошадь и попробовать найти Геральта. Да, боже, она бы в тех же горах Амелл могла бы устроить убежище и обдумать план! Но нет. Вернулась. Вернулась, потому что глубже этих размышлений, страхов, привычек стояла на вере во что-то, что рассыпалось, расстаяло, как неумелая иллюзия начинающего мага от первого же соприкосновения с неумолимой действительностью. Кагыр все молчал. И это было несправедливо. Цири не могла и себе объяснить, почему, но мучилась этой несправедливостью. И ей было больно. Она осторожно подняла руку и вытерла слезы, стараясь, чтобы он не заметил. За ее спиной оставался так неожиданно и так ненадолго вновь обретенный дом. Цири думала о том, что, может, не увидит его больше никогда, но не находила в себе сил обернуться и встретить взгляд человека, следовавшего за ней. Понемногу, однако, странное их путешествие и зябкая прохлада разворачивающейся ночи привели ее к состоянию апатичного спокойствия. Продолжая следовать по выбранному им пути, еле различимому в безлунном мраке, и оставив окончательно мысль о побеге, Цири обнаружила способность к трезвому, на удивлению хладнокровному размышлению о ситуации, в которой оказалась. И почти сразу пришла к пугающему открытию, которое, на удивление, лишь придало ей сил. За шквалом накрывших ее эмоций, теперь казавшимися детскими и неразумными, лежал страх. Желая ранить Кагыра, пробить его холодную невозмутимость, она также надеялась получить объяснение — такое, в котором он не выглядел бы убийцей, человеком, способным причинить ей вред. И желающим того. Она хотела, чтобы он ее успокоил. Хотела забыть о том, что видела этой ночью. И, может быть, не получив успокоения, неосознанно отвлекла себя девчачьими слезами и переживаниями. Цири вспомнила лицо мертвой Даэрме — собственное лицо! — и, ощутив дурноту, покачнулась в седле. Удержалась и впрямилась, прежде чем сопровождавший ее успел дернуться, чтоб подхватить. Что было в его голове? Какую игру с ней он вел? Почему не показал письмо допплера, когда так просто мог заручиться ее доверием? Что такого могла написать о нем Даэрме, что отвратило бы Цири от него? Разве окружавших его смертей было мало? Разве мало было того, что годами он был ее кошмаром? Врагом? Что могло быть хуже этого? Последние тучи наконец-то освободили лик почти полной луны. Корявые очертания подступавших к дороге деревьев, да и самого пути проступили явственней, и Цири было вздохнула с облегчением, но... Это был не тракт. Они следовали по уже поросшей травой, а местами и кустарником старой узкой дороге, на которой едва бы прошла одна повозка, а две встречных организовали бы затор навек. Цири едва сдержала возмущенный порыв обернуться и потребовать ответа. Ага, как же, сейчас ей все объяснят... Но куда в таком случае они ехали? Она ощутила укол страха. Подняла взгляд к небу — положение Луны и звезд подтверждало движение на юг. Что ж, если они и не планировали нагонять колонну, то хотя бы двигались в том же направлении. Возможно, эта дорога была просто безопаснее для нее, и скоро они должны были повернуть и подъехать к месту привала солдат... С каждой минутой однообразного, одинокого пути, на котором были лишь они вдвоем, надежда на это таяла. Полоса деревьев на обочине сменилась сначала рощицами, затем поползла в стороны шире, и в конце концов они въехали в густой и темный, заваленный буреломом лес, где от брошеной, забытой всеми дороги, по которой они следовали, и вовсе осталось лишь напоминание. Они проехали еще немного, когда Кагыр поравнялся с ней, и его лошадь замедлила темп. Цири попыталась не подчиниться, но тотчас же чужая рука перехватила поводья, вынуждая рыжего перейти на шаг, а затем и вовсе остановиться. Кагыр спрыгнул на землю. Остановился у ее коня. В этой густой темноте она различала лишь силуэт, догадываясь, что он ждет, глядя на нее. Цири облизнула губы пересохшим языком. — Что происходит? — она приложила все силы, чтобы голос прозвучал ровно, почти по-деловому. — Где колонна? Мы скоро нагоним ее? Кагыр молчал. Цири опустила левую руку на гарду меча, уверенная, что Кагыр, стоявший справа от нее и скакуна, не мог этого видеть, но наверняка предполагал. — Почему мы остановились? — на сей раз ее голос дрогнул. — Где мы? — совсем уж жалко. — Вы устали, княжна... — произнес он мягко. Цири похолодела, почувствовав, как его ладонь накрыла ее бедро чуть выше колена. Никто из них не двигался. Кагыр не продолжал, и только смотрел, застыв. Ее ладонь и рукоять меча под ней стали влажными; Цири была уверена, что теперь ей и не выхватить оружие сразу. Тем более левой. Его левая лежала на ее ноге. Правая была свободна. Где-то там в темноте между ним и ее конем, под плащом... Цири дрожала, и больше не могла этого скрыть. Он стоял близко, подняв к ней лицо, выражение которого она не могла разглядеть из-за темноты, не сводя с нее взгляда, прочесть который она не могла из-за темноты, с замершим, непроизнесенным вопросом, расслышать который можно было, только говоря с темнотой... ... ли я теперь для тебя? ... ли я для тебя? После всего, что ты видела? … а выслушать ответ, только смиренно закрыв глаза под чужой рукой, так безрассудно смело стирающей пот, пыль и кровь. Цири почти ненавидела себя за то, что нет, не может, никак не может отпустить сейчас ручку меча. Скажи, скажи мне, как она: я хороший человек. Скажи... Прикосновение лежало тяжелее доспеха. И вдруг исчезло. Он отвернулся, взял ее коня и свою лошадь под узцы. — …Вы устали и мы сделаем привал на несколько часов. И повел их прочь с дороги по незаметному меж деревьев пути, который, свободный от веток, выступавших корней и валежника, несомненно, был подготовлен заранее. *** Цири проснулась всего пару часов спустя, стоило наступить рассвету. Розоватый, холодный свет, стекавший к ней с верхушек крон по сотням, тысячам покрытых росой листикам казался продолжением сна — до того был чужд предшествовавшей ему бесконечной ночи. И то, что снилось, было чужим, непривычным — спокойным, легким... Она старалась и никак не могла ухватить хоть кончик ускользавшего видения. И оно, к сожалению, оставило ее совсем. Цири откинула покрытой росой плащ, поднялась с охапки листьев, брошенных под защитой голобокого каменистого холма, огляделась и лишь тогда заметила, что Кагыр еще спит. Он дремал в нескольких шагах от нее, ближе к тропинке, что привела их сюда, опираясь спиной на гибкий, крепкий ствол ясеня. Она выждала пару минут, думая, что не могла его не разбудить, но когда ни движения, ни даже перемены в лице не последовало, она осторожно опустилась обратно. Он действительно спал? Или провоцировал на очередной побег? Цири подтянула к себе колени и по плечи укуталась от зябкой утренней прохлады в плащ. Чуть приоткрытые губы Кагыра пропускали ровные, глубокие вдохи и выдохи. Сон удивительным образом смыл с его вытянутого, умного лица привычную ему измученность и жесткость. Он теперь, казалось, чему-то удивлялся. Чему-то хорошему. Такому, что обескуражило его и обезоружило. Губы Цири тронула неожиданная для нее самой улыбка. Впервые она могла смотреть на него и не отводить взгляд. И то, что она видела, ощущалось... странно. В преследовавших ее кошмарах, в пересказах Геральту и Йеннифер, да в самой ее памяти человек, похитивший ее из Цинтры, представал хищной темнотой, гнавшейся за ней огромной птицей. Теперь же в его чертах она видела не хищность, а решительность и прямоту, в выражении лица читала не гнев, а смирение и усталость, и к тому же... К тому же засыпая здесь, под скалой, вздрагивая от каждого шороха во мраке вокруг, она не могла не признать перед собой, что с куда большей охотой уснула бы рядом с ним, чем на небольшой, но все ж таки обособленной куче веток и листьев. Она бы ни за что не сказала ему, да и себе в любое другое время тоже, но здесь и сейчас, слушая голоса пробуждавшегося леса, ощущая, как мягкий свет августовского солнца постепенно затапливает ее, Цири впервые позволила себе обратить внимание на чувство, связанное с Кагыром и до сих пор до того ее смущавшее, что она предпочитала вовсе не думать о нем. Он был нужен ей. От одной этой мысли кровь прилила к щекам. Цири рывком набросила на голову капюшон и тут же устыдилась — будто кто-то мог ее здесь увидеть! И потом — возможно, ее влекло лишь чувство защищенности, возникавшее рядом с ним... Иногда. То есть изредка. Черт! Она всерьез считала его защитником после случившегося с Даэрме?! После того, как он одним ударом и ни за что прикончил конюха на ее глазах?! И этот его нечестный план с грабежом кметов, и вышедшая вчера из Цинтры колонна наемников... Может быть... Может быть, она спасла бы десятки жизней, забрав сейчас всего одну. Разве не этому ее учили в Каэр Морхен? Убивать монстров. Кинжал Мышовура ждал за отворотом сапога. Беззащитный без снятого воротника бледный треугольник шеи над доспехом — всего шагах в пяти от. Цири помнила запах этой кожи. И вкус. Она бы не промахнулась. — Сделайте это. Она вздрогнула, отдернув руку от оружия, как от жара. Кагыр открыл глаза. Повернул голову. Цири запоздала вспомнила о капюшоне, сдернула его рывком. Она испытывала острую потребность оправдаться, но и слова не могла подобрать под этим взглядом. Он смотрел на нее тяжело, устало, словно сон, казавшийся ей таким умиротворяющим, не принес ему никакого облегчения. Словно он все еще читал ясно последний замысел в ее мыслях. — Красивое место, не правда ли? Ее словно окатили ледяной водой. Тон — мертвее мертвого. Кагыр поднялся, направился к лошадям. Цири вскочила было следом. «Это неправда! - хотелось ей крикнуть. - Не всерьез! Я бы не сделала этого! Я не сделала бы! Я же не... » Даже в собственной голове она осеклась. Я бы не сделала. Не из страха или каких-то там чувств, даже не из-за тебя. Из-за себя. Потому что я не монстр. Не монстр. … «... не ты». *** С возвращением на прежний путь между ними потянулось и прежнее молчание. Но если темнота и ночь, и еле различимая во мраке незнакомая дорога располагали к сосредоточенности и тишине, то в ярком, ясном свете расходящегося дня, среди любопытных пейзажей мира, чудом незатронутого войной, открывавшегося по обе стороны от них, напряженное, прежде будто игнорируемое обоими противостояние проступило с безжалостной очевидностью. Цири, к прочему, мучила вина за утро. Хотя в чем она была не права? Да и Кагыр не мог прочесть мыслей; разве что почувствовал взгляд и расслышал, как рука скользнула к припрятанному оружию, сложил два плюс два. Но ведь не поймал ее за руку! Да и сам он был последним, кто мог ее за подобное судить... И все же она чувствовала себя отвратительно. Временами ей хотелось догнать его, ехавшего теперь впереди, и попытаться объяснить, что... Что? Что бы она ему сказала? Что не ей его судить и уж тем более не ей исполнять приговор? А точно ли не ей? Цинтра? Бабушка? Мышовур? Даэрме? Тот несчатный конюх? Ее собственное заточение? Фанатичный бред его насчет Белого пламени, судьбы и снов о ней? Облегчения не наступало; с каждым аргументом Цири кипятилась лишь сильнее. И погода тому способствовала. Солнце поднималось в абсолютно чистом, высоком небе и уже в разгар утра жгло со всей щедростью — уходящее, немилосердное к ней лето решило напоследок выдать нерастраченный жар. Приходилось то и дело промокать платком лицо и шею от пота. В шлеме и доспехах было тяжело, жарко; она, однако, продолжала терпеть. Доспехи оставались частью маскировки, да и сними она их, пререканий с Кагыром было бы неизбежать. А говорить с ним она хотела все меньше. К обеду они добрались до гор, видневшихся на горизонте с самого рассвета. Огибали их по западному краю, где обширный массив выходил к морю плоскорьем, высился над волнами и скалами, щетинившимися каменными клыками далеко внизу, неприступными обрывами. Цири видела многочисленные стаи чаек; сотни птиц парили, зависали в потоках свежего, прохладного ветра, проносившегося над незаселенными, труднодоступными для передвижения и жилья просторами. Они сами, добираясь сюда, миновали несколько опасных, каменистых ущелий с узкими тропами, частью обрушившимися, частью заросшими кустарником за неиспользованием. Цири остановила рыжего на миг; закрыла глаза, обратившись к морю, подставив тело и лицо объятиям желанной прохлады. Она была здесь прежде. Здесь или в похожем месте. С бабушкой, Турсеахом, двором. И с еще сопровождаемыми мамами мальчиками, которых полушутя, полувсерьез взрослые охотно примеряли в ее будущие мужья. А она разбивала коленки, и бабушка дула на них, чтобы ей не было больно. Цири открыла глаза. Кагыр был уже далеко впереди. Узкий черный силуэт походил на иглу, прошивавщую красочное пасторольное полотно, приходящую и уходящую в изнанку, вечно пребывающую в тени сторону, о которой она, княжна с разбитыми коленками, еще пару лет назад не имела ни малейшего понятия. Цири оглянулась на море — зачерпнуть последний глоток силы, свободы, бесконечности. И, пришпорив лошадь, отправилась за ним. *** Идиллические пейзажи иссякли по мере спуска с холмов. Назаирское несчастье явило себя глазам путников почти сразу после пересечения границы. Стоило диким рощицам и лужайкам сменится полями и селениями, напоминания о войне стали неотъемлемой частью видов. Там, где посевы не были выжжены или вытоптаны, стебли были сжаты рвано, торопливо, голодно; ни стогов, ни ровного слоя соломы, ни иных следов хозяйствования бережливого и заботливого и в помине не было. Поселения стояли в стороне; попадались брошенные дома, трактиры с заколоченными окнами, но сорванными дверями и явно вычищенными внутренностями. Иногда на горизонте как с морской стороны, так и со стороны континента тянулись к небу печальные, безмолвные, словно последняя молитва, столбики дыма, сизые и черные, означавшие, что пылает древесина. Было душно и безветренно в низине. Едкий, горький запах гари стлался на километры от пожарища; отравлял и тех, кто просто проезжал мимо. Высоко в небе начинали клубиться похожие на крупные, тяжелые корабли облака; днища их темнели. Цири вспомнила рассказы о небывалой красоты голубых розах, что росли в Назаире. Среди пронзительной желтизны и черноты полей, пересохших ручьев с рухнувшими мостками, среди засухи, разрухи, пыли и дыма истории эти казались насмешкой. Интересно, оставила ли могучая армия Нильфгаарда хоть один оазис с чудесными цветами в этой несчастной стране?... Дорога походила на бесконечный, мучительный сон. И подошла к концу тогда, когда Цири решила, что хуже она стать не может. Она ошиблась. Уже какое-то время они ехали не в южном направлении, а в восточном, повернув вглубь континента, к горам, спускавшимся к истоку Велены. Здесь было жарче и душнее, а потому запах нашел их много раньше, чем они увидели его источник. Сладковатый, железный, еще лишенный тяжести, еще не выворачивающий на изнанку, но обещавший стать таковым уже к вечеру знойного дня. Цири вся подобралась, издалека заметив блеск металла, раскиданного по полю и на склоне ближайшего же холма. Хотела, но не могла отвернуть лошадь. Кагыр погнал вперед, она пришпорила рыжего. Вспугнутые птицы роем черноты поднялись вверх, принялись кружить недовольно, не улетая, не желая отдавать столь легко доставшуюся добычу. Сломанные пики торчали из земли, обломки телег, доспехов мешались с... Она выдержала ни одно мертвое лицо, ни одно исковерканное, чудовищно переломанное тело прежде, чем решила ослепнуть, сузить круг видимого до силуэта впереди, до крупа и копыт его коня. Она лишь отстраненно отмечала, что путь забирает все круче и круче, уводя их к каменистой дороге, вившейся по склону притулившегося к горе холма над полем. И до белизны пальцев сжимала поводья, стараясь не дышать. На крупном камне у дороги сидел человек. Его доспехи — простые, крепкие, лишенные гербов и прочих знаков — сияли, как маяк. Лицо его было высушено и сморщенно не то возрастом, не то зноем. Он щурился на солнце и лениво пытался прикурить, чиркая о кремень самодельным кресалом. В тени раскидистого куста, торчавшего из склона, сидели еще двое, взирая на происходящее также лениво. Сидевший на камне едва поднял голову, хотя Кагыр едва не наехал на него лошадью. Скучающее выражение лица его не сменилось. Продолжил чиркать. — Где остальные? — Кагыр не стал спешиваться. Солдат, прежде чем ответить, отправил еще один непроницаемый взгляд. — На озере. Там, — небрежно махнул за спину. — С юга этой горочки... А что, — продолжил он словно сам с собой, — денек-то жаркий, — ему, наконец, удалось высечь огонь, и он затянулся. — И ночка была... Тоже... Он посмотрел вверх, прищурился, затягиваясь. Кагыр не ответил и даже не двинулся. Странный солдат посмотрел на товарищей, киснувших под кустом. Вздохнул и поднялся-таки. Цири едва не потянула рыжего назад. Солдат был на целую голову выше Кагыра, но испугал ее не рост, а то, как двигался обманчиво нескладный незнакомец — неожиданно скоро, гибко, с на миг проявившейся силой — и выпрямившись, снова замер, даже качнулся вроде неуклюже, спрятал себя за нескладность, словно змея затаилась. — Как договорились, сутки назад закрепились здесь и гонца отправили. Выспались в тенечке, пока ждали. Голубчики, как и обещалось, явились заполночь, ничего не подозревали, даже за телегами с добром постов не закрепили. Как мы атаковали, по воровской сути сразу же бежать бросились. — Всех догнали? У Цири мурашки проползли от нарочито вежливого тона, каким был задан вопрос. Солдат вытащил самокрутку и улыбнулся на удивление полным зубов ртом. — Ты ж дал приказ. А мы приказы выполняем, — его взгляд переполз на Цири. — Но ты запомни, пожалуйста, — вновь к Кагыру, — мы не догоняем. Мы, мать ее, диспозицию просчитываем. А с таким трусливым отребьем как Джафет и его саранча ошибиться просто позорно. Просто, видишь ли, себя не уважать, милостивый сир. Цири, все еще соединявшая детали в общую картину случившегося, вспоминавшая, как опасался Джафет того, что показное ограбление, заказанное Кагыром, завершится им же организованной казнью во имя справедливости, похолодела от издевки, что нарастала и нарастала в словах солдата и теперь оказалась выплюнута в лицо Кагыру в этом пренебрежительном обращении. Кагыр молчал. Не изменилась даже осанка его. Даже не сменились руки — левая поверх правой на поводьях... — Да, тут еще курьез-случай состоялся, видишь ли... Только вышли мы Джафета попривествовать, только, видишь ли, погнали его, как с позади нас, с этих самых скал, — он махнул рукой за спину жестом трактирного забулдыги-рассказчика, и Цири машинально скользнула взглядом по крутым склонам вверх, вверх к тяжелым, грозным облакам, вот-вот готовым распороть фиолетовое брюхо о вершины, — оттуда вдруг полетели верховые какого-то стукнутого на всю голову горного королька. Видать, впотьмах решили, что ряженые горцы — братья их. Да только мы икнуть не успели, как ряженые горцы приняли настоящих горцев за наше подкрепление, и стоило тем сблизиться, принялись спасителей дубасить со всех сил. А те — некуда деваться — их. Так что, видишь ли, нам больше раненных осталось добивать, потому как приказ ваш — пленных не брать. Тайна, секрет! — он даже подмигнул Кагыру. А после повел рукой с самокруткой над полем. — И потому воронье получило порцию с большой такой добавкой, — посмотрел на Кагыра, затягиваясь. — Надеюсь, не только воронье. Выпустил дым в темнеющее небо. Нешевелившиеся солдаты под кустом смахивали на истуканов. — Уберите и заройте где-нибудь далеко половину наемников Джафета, — проговорил Кагыр тихо. — Тех из них, кто не похож на горцев, оставьте. Переоденьте их в форму и доспехи Нильфгаардцев. Рот солдата расползся в акульей улыбке, должной изобразить понимание. — Во дает! — он обернулся к товарищам, впрочем, оставшимся равнодушными. Снова повернулся к Кагыру. — Типа это местное племя ограбило кметов, а Империя жизни отдала, чтоб крестьянам последний мешок муки возвратить? Ну ты и... — он впервые за всю беседу осекся. — Счастливчик, — довершил он, отчетливо проговорив слово. Повторил. — Ну, ты и счастливчик, милостивый сир. — Труп Джафета, — Кагыр не ответил на комментарий. — Где он? Я хочу видеть. — А что, — взгляд солдата лениво качнулся в сторону Цири, — пусть красотуля, может, поищет?... Сколько без дела простаивает, заскучала поди, — он ощерился похабно. Словно молния ее пронзила с головы до пят. Натянутой струной вытянулась в седле, готовая выхватить меч. Глаз не отводила от сморщенного, грубого лица, от зубов. — Прости, парень, — продолжил солдат, и улыбка его стала почти дружелюбной, — но больно ты тощий и на девку похожий. Да к тому же до зелени бледный и как мышь мокрый от испарины всю дорогу, пока на мертвяков косишься. Иди, усатого черноглазого поищи, проверь, годишься ли в оруженосцы. А то все-то у вас, дворяшек, по связям, все по связям... — он покосился на Кагыра, — или через постель. Небо давило, полнилось армадой все наползавших и наползавших из-за гор туч. И под ним духота и зной плавили все живое; желтое марево висело в воздухе, танцевало, искажало черты. Стрекот сбрендивших от жара кузнечиков дошел до звона. Цири хотелось зажать уши руками, зажмуриться, съежиться под каменем побольше, продержаться, пока не рухнет дождь, но она и двинуться не могла. Кагыр спешился на этот раз. Прошагал по пыли к солдату, который вряд ли солдатом был, огляделся небрежно. — Стало быть, отряд не на озере, — догадался Кагыр. Он оставил приказной тон — вопрос прозвучал мягко, едва ли не дружески. — Сталбыть, — бесстрашно усмехнулся собеседник. — Я ж говорил, в вашем деле все решает диспозиция. — А в вашем? — Интеллект, милостивый сир. Лицо Кагыра осветила улыбка. — Помнится, от петли тебя не интеллект спас. — Вовек не забуду, милостивый сир, — он шутливо поклонился, без страха подставив не защищенные доспехом шею и затылок. Выпрямился. — Но ты погляди, — вновь повел рукой над полем с вороньем, — раза в три больше работы было, чем оговаривали, так что, видишь ли, каждый миллиграм муки, каждый отрез полотна заслужен... Ну, ну, не хмурься так: неужто у великой империи на складах еще не найдется? Нам-то нужнее с ребятами — чтоб было, с чего жизнь начинать, новую, вольную, без тюрем и без приказов... А тебе, видишь ли — горцы и поддельные, и настоящие... Ряди их сам, как хошь! И еще — секретик про это все крепко-накрепко сохраненный. Сир. Милостивый. Последние слова он проговорил почти из губ в губы, возвышаясь над Кагыром на голову. Тем неожиданней он завалился на бок, попятился, после того, как Кагыр от души врезал ему по челюсти. Конек Цири попятился, она удержала его. Баталия выглядела до нелепости странно: главарю наемников понадобилось время, чтоб выпрямиться и вернуть равновесие. Кагыр за это время снял плащ и уложил его на седло, мимоходом сделав знак Цири держать лошадь. Его соперник, еще смеясь выставил ладони перед зрителями под кустом — те, наконец, чуть изменили позу, выпав из роли статуй. Солдат вытащил меч; весь он был в потеках высохшей крови. Кагыр оставался без оружия в руке. Начали сходиться. — Ты хоть считал, сколько я твоих заданий выполнил, милостивый сир? — скалился наемник. — Думал, вечно твою грязную работу делать буду, пока ты чистеньким притворяешься? Плащик гербовой, вон, даже снял... — они шли по кругу, сохраняя дистанцию. — Не такие уж мы разные, Кагыр... Что с того, что ты под себя в пеленки с эмблемой ходил, а я — в листья лопуха? Дерьмо-то одинаковое. И в тебе, и во мне, — он по-звериному крался вдоль круга. — Ничем не гнушаешься ради цели, Кагыр, ни-чем. Впрочем, как и я, как и я... Выпад! Внутри Цири все замерло и рухнуло вниз одновременно с тем, как Кагыр увернулся, словно танцуя. — Мы-ы два-а-а монстра, — проговорил солдат нараспев, не останавливаясь. — И судьба у нас одинакова, независимо от того, кто умрет сейчас. А знаешь... Он вдруг резко оборвал речь, прыгнул с мечом; Кагыр не успел увернуться — меч чиркнул по руке, рассек рукав. Кагыр попятился, почуявший добычу соперник ринулся вперед, но Кагыр вдруг вывернулся, и в одно мгновение солдат остался на самом краешке дороги, оступился, чуть не полетев вниз, схлопотал ногой по запястью, но не выронил меч. После удара, все же, поднял руку слишком медленно — Кагыр успел ее перехватить. Наемник левой выхватил из-за пояса нож, пожертвовав возможностью удержать равновесие, и они покатились по пыли. Звякнул о камни отброшенный в сторону перепачканный высохшей кровью меч. Где-то в высоте, в нагромождении облаков, загромыхало. Подопечные мятежника продолжали флегматично наблюдать за борьбой. В схватке не было ничего красивого, героического или благородного, как любят изображать барды. Было грязно, наверняка больно, с редкими ругательствами и кряхтением. Последнее то и дело вырывало у Цири нервные смешки — не столько из-за комичности, сколько из-за напряжения, которое она уже едва могла выносить. Чтобы сдержать их, она зажимала себе рот. Ножик, наконец, кувыркаясь, полетел с холма. На миг они застыли — Кагыр верхом на сопернике, прижав его растянутые в стороны руки к земле. Они все не могли отдышаться, и вдруг Кагыр замахнулся, выпустив на миг левую руку наемника. Едкую усмешку, искривишую губы солдата, Цири прочла прежде Кагыра. Ей не хватило сил вскрикнуть; в который раз она стрункой вытянулась в седле — в неосознанной попытке защитить, закрыть, предотвратить то, что было уже, увы, неминуемо. Оставленная на свободе рука наемника змеей метнулась к собственному мечу Кагыра. А затем на лице солдата вспыхнуло непонимание — почти смешное в своей искренности. А потом его лицо в текущем виде перестало существовать. Судя по хрусту, Кагыр разбил лицевые кости первым же ударом. А затем ударил еще. И еще. И еще. И еще. Из оцепенения Цири вывел невнятный скулеж. Несколько секунд понадобилось, чтобы осознать — сквозь плотно сомкнутые губы подвывала в такт ударам она. Цири перевела взгляд на лошадь Кагыра — из-под сложенного плаща виднелись ножны с оставленным в них мечом. Кагыр, как заведенный, продолжал наносить удары, хотя мятежник, без сомнения был мертв. Цири давно отвернулась, но не могла при всем страстном желании лишиться слуха. Она слышала это. А потом это прекратилось. Жаркое, плавкое марево воздуха досыта напиталось железным запахом крови. Они должны были уехать, должны были оставить это место сейчас же, иначе бы ее вывернуло. Шаги Кагыра были легки. Он вернулся к лошади, подхватил плащ, накрыл им то, что осталось от соперника. Потер шею и взглянул на Цири. И ладонь, и лицо, и шея, и доспехи — все было в крови, в разводах красного и серого, и — господи! — желтого. Посмотрел на тех двоих под кустом — они в кои-то веки встретили его взгляд. Поднял глаза выше — Цири вслед за ним — из-за уступов и камней осторожно высунулись головы. Он кивнул кому-то из них. — Наденьте на него вещи одного из убитых и везите в лагерь. Сойдет за Джафета, которого вы упустили. Остальные займитесь телами, как я приказал. Вы оба, — он кивнул тем, что ждали у дороги, — лошадей — в повозки, припасы — в лагерь. Мы стоим на Марнадальских ступенях, в десяти милях севернее, за трактиром. Мужчины кивнули, но не двинулись с места. Кагыр сплюнул, вытер рот и подбородок тыльной стороной ладони. Снова посмотрел на Цири. Вздохнул, переводя взгляд на усеянное трупами поле. — Ни за ошибку с Джафетом, ни за мятеж никого наказывать не буду. Плата из-за случившегося, — кивнул на поле, — будет увеличена. В остальном можете продолжать службу, как прежде. *** Цири хватило сил до первого поворота. Скрывшись с глаз наемников, она едва успела соскочить с коня, когда ее второй раз за последние сутки вывернуло наизнанку. Пытаясь удержаться на дрожащих ногах, цепляясь руками за седло, за рыжего, который, следуя за состоянием наездницы, ни секунды не мог постоять спокойно, Цири пыталась отдышаться и заодно вернуть на место вертевшуюся под ней землю. Она не сразу поняла, что ее держат поперек ребер. Закрыла глаза, перестав цепляться за коня так судорожно. Выровняла дыхание. Посмотрела на ноги — земля была на месте и больше не пыталась убежать. Приняла протянутую фляжку с водой. Поддерживаемая под локоть отошла в сторону, опустилась на колени и умылась. Стало чуть прохладнее, хотя вокруг было все еще чертовски жарко и воздух звенел тысячами насекомых. — Как ты узнал, что они предадут предателя? Что не бросятся на нас? — Я не знал, — Кагыр стоял рядом. Сапоги его были покрыты пятнами темного, на них налипла пыль. — Но я еще не встречал никого, кто бы не нуждался в хозяине. Тем более среди таких, как они. Цири безмолвно переваривала сказанное. Сверху протянулась рука — чистая, без перепачканной смертью перчатки. Подняла взгляд, вкладывая в него столько вызова, сколько могла. Продолжая смотреть, поднялась сама, пошатываясь, попутно хватаясь за все веточки и кустики. А затем вложила в подставленную ладонь флягу. — Спасибо за воду. Вышло хрипло, но внушительно. Осторожно она поковыляла к рыжему. Не без труда взобралась в седло, вновь надела снятый шлем. Кагыр все еще стоял на прежнем месте, с фляжкой на ладони; в пол-оборота следил за ней. Цири натянула поводья, пытаясь успокоить рыжего. — Там еще осталось немного. Хватит смыть с лица кровь. Кагыр медленно закрыл глаза. Отвернулся, топропливо прошагал к лошади, прицепил флягу на место и прыгнул в седло. Они в прежнем темпе двинулись к месту, где остановилась колонна. На землю, что они оставили, упали первые капли дождя.