Евграфыч

А вот однажды сидит себе Евграфыч дома, в квартирке, что за печкой, да варенье вишнёвое ест. Знатное варенье, без косточек, сироп густой, ягоды крупные, на батон, маслом смазанный, пару ложечек выложишь и жуй поскорее, пока не убежало. Вкуснотища! Ел, значит, Евграфыч варенье с бутербродом. Нет, не бутерброд с вареньем, а именно варенье с бутербродом, потому как варенье тут всё-таки главное. Вдруг слышит — вой какой-то. — Что такое? Никак привидения хулиганят? Да вроде ж не сезон. Нахмурился Евграфыч, отложил бутерброд на блюдечко, в настенный календарь поглядел. Нет, не положено привидениям буянить! И на песню водяного не похоже, тот в ноты попадает, душевно так выводит. Этот тоже душевно, но так немелодично, хоть уши затыкай. Вот и Тихон уши прижал, шерсть от этого концерта вздыбил. — Уж не завели ли наши хозяева щенка? — предположил Евграфыч. Тихон сощурился, фыркнул злобно, тряхнул усищами и давай умываться, будто одна мысль о таком кощунстве его замарала. — Нет, я бы знал, — сказал Евграфыч. — Щенков просто так не заводят, это в атмосфере дома загодя видать, вот как с тобой да с Анюткой было. Помнишь, как принесли тебя с мусорки? Тихон негодующе распушил шерсть, а Евграфыч продолжал, будто бы и не замечая, что прямо поперёк кошачьего достоинства топчется: — Я ещё задолго почуял, что-то будет. Весь дом прибавлением звенел. Вот я и заготовил тебе лежанку за печкой, молока погрел, помнишь? А ты ма-а-ахонький был, одни глазюки торчат да уши, помнишь ведь? Тихон, предпочитавший об этом не вспоминать, промолчал. — Так я и говорю, — миролюбиво продолжал Евграфыч, — ежели бы щенок, мы бы с тобой уже готовые были, а это, по-моему, не щенок воет. Это, Тихон, по-моему, нашему Польке худо. Слышишь, как выводит? Ой, муторно ему! Зайдя так далеко в своих выводах, Евграфыч заторопился к выходу, который во двор. Вор Полька или не вор, а всё домовой, живая душа. Негоже живого в беде бросать. Выглянул Евграфыч во двор. Никого не увидал, однако же вой стал отчётливее. — Ох, Тихон, что ли придётся в такую погоду из дома выходить… Евграфыч страсть как не любил покидать родные стены, а уж в такую погоду и вовсе. Дождь, сырость, лужи — гадость, а не погода! Вздохнул Евграфыч, переобулся из тапочек в калоши, взял зонтик и отправился на поиски. Сначала-то к соседям собирался, думал, Полька там у себя страдает, ан нет. Вой его совсем не оттуда доносился. Пришлось прыгать через лужи до самых почтовых ящиков, а оттуда по раскисшей глиняной дорожке к конюшням. Там уже вой совсем громким стал, не ошибёшься, Полька это. — Ай-ай-ай, — воет, — ой-ой-ой! Лошади испуганно к стенам жмутся, а он продолжает: — О-о-ой! Помира-аю! Пробрался Евграфыч к тому закутку, откуда вопли неслись, разглядел макушку знакомую и проворчал: — Ну, чего базлаешь? Всю живность перепугал, окаянный! Полька, как его голос услышал, ещё громче завыл: — Ой, Каллистрат Евгра-афы-ыч! Ой, помру-у, ой, никто не узнает, где могилка моя! — Да типун тебе на язык! — сплюнул Евграфыч. — Чего ты? — А вот чего… Выбрался Полька из закутка и подошёл поближе, чтобы, значит, Евграфыч разглядел, насколько всё серьёзно. — Ох ты ж олух ты царя небесного! — всплеснул руками Евграфыч. — Да как же тебя угораздило? Полька скорбно опустил голову, и мышеловка, венчающая правое ухо, мотнулась вперёд. — Дурья ты башка! — проворчал Евграфыч и подцепил ловко пружину. Едва мышеловка разжала свои зубы, ухватился Полька за ухо и давай ещё громче причитать: — Ой, без уха остался, ой, помру молодым! — Да на месте твоё ухо, — оборвал его Евграфыч. — Нечего концерты устраивать. Говори, как попался! — Я сыру хотел, — угрюмо пробубнил Полька. — Я, Каллистрат Евграфыч, очень сыр люблю, а мои в доме его не держат, они эти, как их… Всю жизнь впроголодь, Каллистрат Евграфыч, всю жизнь! — Да не ломай ты комедию! — одёрнул его строго Евграфыч. — Не ты ли каждый вечер чай пьёшь с бубликами, не ты ли пирожки с черёмухой лопаешь, что за ушами трещит? — Так то пирожки, а то сыр! — обиделся Полька. — У моих-то аллергия, а я что же? Я ведь живой человек… Тьфу ты, домовой. Я живой домовой, Каллистрат Евграфыч, это понимать надо! Я, значит, давеча пошёл к соседям, чтобы чего-нибудь укра… Украсить! Украсить, Каллистрат Евграфыч. Он с опаской покосился на Евграфыча. Тот одёрнул подтяжки, на которые перешёл после того, как бесстыжий Полька умыкнул ремешок, и фыркнул: — Знаем мы твои украшательства! Так как же тебя угораздило? — Ну, я зашёл в дом Игнатьича, поглядел, как тамошние стол сервируют, записал себе, чтобы не забыть, — забубнил Полька, — по пути пару ложечек прихватил на память… Евграфыч огляделся в поисках чего-нибудь подходящего и остановил свой выбор на метёлке. — Если на память — это не воровство, это сувенир, Каллистрат Евграфыч! — поспешил уточнить Полька, широко распахивая зарёванные, но честные глазищи. — Так вот, я ложечками звяк, они обернулись, я шмыг под лавку, а там сыром пахнет и темно, ну и вот… — Да ты!.. — всплеснул руками Евграфыч. — Да ты мало что едва не убился, ты им показался! Чужим! В чужой дом влез, атмосферу порушил, тайное открыл! — Ну, это ты уж загнул, — начал было Полька, широко улыбаясь, но Евграфыч не дал ему закончить. — А ну сымай портки, скудоум! — Ну Каллистрат Евграфыч, лошади же смотрят! — возразил было Полька, но под грозным взглядом Евграфыча поспешил расстегнуть ворованный ремешок и скромно приспустить брюки. — Ух, я тебя! — Евграфыч взял метёлку и давай из неё прутья дёргать. — Будешь знать, как по соседям шастать, будешь знать, как воровать, будешь знать, как тайны выдавать, будешь знать, как в мышеловку попадаться! Евграфыч злым всё же не был, хоть и разозлился не на шутку, а потому во время порки держал Польку за здоровое ухо, а не за прищемлённое. Полька этой милости не замечал, всё пританцовывал под прутьями да пищал: — Ай, больно! Ой, убиваешь! Ай, пусти! Не пускал Евграфыч, ещё пуще хлестал, приговаривая: — Будет тебе наука! — Ну ай, ну Каллистрат Евграфы-ы-ыч! Ну миленький! Ну я осознал, больше не бу-уду-у! — взвыл Полька. Тут-то Евграфыч его и отпустил. — Смотри же, — говорит, — больше ни-ни! Полька обиженно ухватился, скукожился, сопит да размер ущерба нащупать пытается. — Ты пойми, Аполлинарий, — миролюбиво сказал Евграфыч, — ежели ты кому сдуру покажешься, это же беда! Люди — они пугливые очень, чего не понимают, того боятся, а ежели забоятся, так наверняка изничтожат. Вот ты глянь, положим, на эту мышеловку. Что людям сделали мыши? Испугали их, вот что! Он скорбно покачал головой, подобрал мышеловку и старательно её разломал. — Больно, — обиженно пробубнил Полька. — Пройдёт. — И ухо больно. — И ухо пройдёт. Ты одевайся, а то простынешь еще… Полька застегнул брюки, всё так же обиженно сопя, и проворчал: — И сыру охота. Сыр-то я так и не съел, как драпанул оттудова… — А сыром я тебя угощу, у нас с Тихоном знатный сыр имеется, — успокоил его Евграфыч.