Евграфыч

А вот ещё был случай. Сидел как-то Евграфыч в хозяйской спальне да фотокарточки в альбом клеил. Уголки специальные приладит, лизнёт и приложит карточку к листу. Ровненько всё, аккуратно, с атмосферой. Евграфыч страсть как любил фотокарточки. Во-первых, для уюта в доме это чуть ли не первая вещь. Во-вторых, пахнут они замечательно, будто бы немножко йодом и ещё чем-то таким старым, тёплым. В-третьих, всё на этих карточках видать: как хозяева друг к другу притираются, обрастают общей атмосферой, в семью превращаются; как Анютка растёт да как Тихон солиднеет и вширь раздаётся; как дом всё больше обжитым становится. А самое лакомое — это из поездок фотокарточки. Домовому-то отпуск не положен, домовой бережёт уют да беды от дома отводит, пока семья отдыхает. А ведь хочется поглядеть, какой он, этот большой мир! Вот Евграфыч и глядит, когда альбомами занимается. Он уж и замки старинные видел, и горы, и море, и на байдарках будто бы с хозяевами сплавлялся, и уху в котелке варил, и в палатке жил. Хорошее это дело — фотокарточки. Сидит, значит, Евграфыч с альбомом, пейзажами любуется, выбирает, что на страницу подле палаток да костерка приклеить: Анютку с сачком или хозяйку с ведёрком малины. И Тихон тоже рядышком сидит. Не любуется, потому как это ниже кошачьего достоинства — на какие-то картонки умиляться. На солнечном квадратике посреди кровати пристроился, греется. Что-то во дворе запищало, захныкало. Тихон уши навострил и шкурой нервно дёрнул, насторожился, значит. Евграфыч — тот тоже встрепенулся: — Что такое? Тихон ему, разумеется, отвечать не стал, только хвостом замолотил угрожающе. — Вот напасть! Вот беда! — всплеснул руками Евграфыч. — Да неужто же Полька снова хулиганит? Полька-то после той оказии с сыром не сказать что тихим стал, но вёл себя более-менее сносно: в чужие дома либо совсем не лез, либо не попадался, а воровал осмотрительнее. Придёт, например, на чай к Евграфычу, грушевое варенье лопает и как бы невзначай сообщает, мол, вот уж месяца три назад придумал патефон на вязаную салфеточку ставить да забыл, глядь, а у соседей-то оно так же! Ровно такой патефон и ровно на такой салфеточке, как Польке придумалось! Ну, ясно дело, ежели Полька уж давно сам до этого дотумкал, то грех сейчас патефон на салфеточку не поставить, это же соседи у него в голове подсмотрели. Вылупит глазищи свои честные и спрашивает заискивающе: — Правда же, Каллистрат Евграфыч? У Евграфыча руки так и тянутся наглецу уши накрутить, а вроде как и не положено, приходится терпеть. Да и чего теперь, раз Полька сам не понимает, что не к месту посреди всяких тостеров да блендеров патефон на салфеточке? В общем-то сносно они жили. Полька хоть и дурной, а всё родная душа, разговор поддержит, тишину разгонит. Тихон — тот только фыркает. Так себе собеседник из Тихона, ежели диалог нужен. Так что Польку Евграфыч не обижал особо, даже оберегал, можно сказать. И вот — нате вам! — Ох, беда! — ворчал Евграфыч, наскоро распихивая альбомы по ящикам комода. — Мои-то скоро вернутся, а у меня карточки не вклеены, полы не метены, ужин не грет! Суету Евграфыч меньше всего на свете любил. Для атмосферы хорошо, если всё делать с настроением, а где ему взяться, ежели посреди трудов нужно всё бросать и бежать на выручку? — Ух, выпорю! Вот спасу и непременно выпорю! — пообещал Евграфыч, и Тихон одобрительно кивнул, зажмурившись. В кошачьи обязанности спасать Польку не входило, поэтому Тихон остался загорать на одеяле. А вот Евграфыч шмыгнул за печку, вооружился тросточкой, которая обычно в его квартирке в одной подставке с зонтиками стояла, и через другую дверь во двор побежал. Может, в его прямые обязанности спасать Польку тоже не входило, но каждый домовой обладает чувством долга, особенно такой ответственный домовой, как Евграфыч. Выбежал, значит, Евграфыч во двор, огляделся, Польку ищет. Вот ведь чудеса! Голосок его противный жалобный слышно, а самого Польки и нет нигде. На грядках одни жучки с червячками копошатся, гусеницы капусту доедают — а что Евграфычу до этого, он домовой, а не дворовой! — да мыши туда-сюда снуют. В Анюткиной песочнице на развалинах замка бабочка сидит, крылышками трепещет. В кронах деревьев птицы щебечут. Меж яблонь бельевые верёвки натянуты, на них сохнут хозяйкины постирушки: шторки вязаные накрахмаленные, наволочки с рюшами, блузки, рубашки, Анюткины игрушки. Потянулся Евграфыч, чтобы залом на шторке расправить, пригляделся и ахнул: — Полька! И точно! Среди плюшевых зайцев, мишек и лисичек висит фигура несуразная, мокрая, за соломенные волосы прищепкой прихваченная, она и воет. — Спаси-ите, — хнычет, а в траву то ли вода капает, то ли слёзы. — Битый час тут болтаюсь, помер уж совсем! — Ох ты ж горюшко! — всплеснул руками Евграфыч. Вот не зря он тросточку прихватил, не зря! Подпрыгнул, подцепил ею верёвку, повис да и до прищепки дотянулся. Полька на землю шлёпнулся и ещё пуще горланит. Соскочил Евграфыч в траву, тросточку высвободил, Польку за шкирку поднял и брови посуровее сдвинул, чтобы, значит, обормот этот понял, насколько всё серьёзно. — Ты как, — говорит, — на верёвку попал? Полька губы надул, слипшимися ресницами захлопал: — Я, Каллистрат Евграфыч, едва не помер, а ты к таким мелочам придираешься! Давай лучше чайку, а? Вроде и солнышко, а я задубел весь. Погреться бы, а? — А погрейся! Погрейся! — приговаривает Евграфыч, а сам Польку крепкими шлепками потчует. Тросточку, правда, пока к яблоне прислонил, пожалел. — Ну Каллистрат Евграфыч! Ещё пуще надулся Полька, попытался снова заплакать, да не удержал образ, чихнул смачно. — Вот напасть! Ещё и вправду заболеешь, лечи тебя потом горчичниками, — проворчал Евграфыч. — Ну-ка пошли домой, там всё расскажешь. Отвёл он Польку к себе, вытер мохнатым полотенцем, переодел в сухое, самовар поставил и велел: — Вот теперь рассказывай без утайки. Полька посмотрел с подозрением, особое внимание тросточке уделил. Её Евграфыч в подставку возвращать не стал, на стуле пристроил. Чувствовал, что пригодится. — Ты, Полька, ничему не учишься, — вздохнул Евграфыч. — Сказано же тебе, нельзя в чужие дома соваться! А ты? Полька отсел на всякий случай от тросточки подальше, одёрнул на себе жилетку — клетчатую, парадную, которую Евграфыч вообще-то для особых случаев берёг — и с достоинством ответил: — Я, Каллистрат Евграфыч, как раз учусь. — Да что ты! — прищурился Евграфыч. — Скажешь, не влез в дом? — Ну, влез, — признал Полька. — Но я же с честными намерениями! — А ну-ка! — Евграфыч подпёр щёку кулаком, готовясь слушать. — С какими это честными намерениями ты чужую атмосферу порушил? — Ну… А пороть не будешь? — подозрительно спросил Полька. — А есть за что? — И тогда не было, — скорбно ответил Полька. — Ты, Каллистрат Евграфыч, строгий шибко. — А ты, Аполлинарий, дурной шибко, — подхватил Евграфыч. — Ты пей чай-то, пока совсем не захолодал. И рассказывай. Полька ещё раз любовно огладил жилетку, давая Евграфычу понять, что больше с ней не расстанется, и сказал: — Я, Каллистрат Евграфыч, стиральной машинкой очень заинтересовался. Мои-то всё в прачечную отдают… Евграфыч схватился за сердце, впервые искренне посочувствовав Польке. Вот это дом ему достался! Ни самовара, ни печки, ни даже стиральной машинки. Не всякий бывалый домовой с таким справится, а чего ждать от такого несмышлёныша? — Ну что же ты, Аполлинарий, ко мне сразу не пришёл? — спросил Евграфыч, пододвигая к Польке блюдо с ватрушками. — Я бы тебе ради исключения экскурсию провёл, аккуратно, конечно, чтобы атмосферу не порушить. Авось да и уговоришь своих на машинку-то… — Правда? — Полька широко распахнул васильковые свои глазищи. — Конечно! — всплеснул руками Евграфыч, а сам уже так расщедрился, что мысленно подарил Польке не только обязательную для любого приличного дома стиральную машинку, но ещё и самовар, утюг, печку и даже самый настоящий альбом для фотокарточек. — Только как же ты на верёвке-то оказался? Полька сжевал ватрушку, прихлёбывая чай, и только потом сообщил, почти полностью обретя свою обыкновенную невозмутимость: — Понимаешь, Каллистрат Евграфыч, уж больно много я слышал про то, как машинки носки воруют, что даже не каждый домовой потом найдёт. Вот я и подумал, погляжу, как это у них так ловко получается, поучусь. Залез внутрь, чтобы поближе посмотреть, тут меня и постирали. И ничего эта машинка не ворует, даже наоборот! Хозяйка так и сказала, когда меня сушиться вешала, мол, вроде бы положила шесть игрушек, а достала семь. — Ох, Полька! — воскликнул Евграфыч и потянулся за тросточкой.