Вдохновляясь тобой

— Ну моделью для художников я ещё не работал, — поправляя влажную чёлку отвечает Ваня, — но как ты там своим друзьям сказал, я либо девственник, либо самая лучшая шлюха в вузе? Так вот, я согласен только в том случае, если ты станешь моей шлюшкой. — Чего? — выдавливает из себя Серёжа и смотрит опасливо в эти зелёные глаза с игривыми огоньками. — Ничего. Хочешь секса без обязательств — подойди и скажи, малыш. Зачем усложнять? Ваня стоит, вальяжно опираясь на стенку, и смотрит прожигающе, взгляд не отводя. Кажется, будто он заполнил всё пространство собой, не оставляя шансов на отступление. В воздухе витает запах вишнёвого парфюма, который мгновенно сводит с ума, пленит и приручает. Серёжа хотел подчинять, в итоге стал тем, кого подчинили, как собачку, одним присутствием. Пешков понять не может почему на него такое гипнотическое влияние оказывает этот мальчик с батончиком, теперь уже не особо хочется взять — можно и отдаться. — Я просто…— хмурится Серёжа, пытаясь сказать хоть что-то. — С чего ты вообще это взял? — Говорить потише надо, у меня слух хороший, — подходя ближе, шепчет на ухо Ваня. — Я если что не против попозировать. Напишу в инсте вечером. — Инстаграм тебе дать? — чуть смелее спрашивает Серёжа, пытаясь прийти в себя. — Дай. А первое слово какое было, я не расслышал? — и смеётся, издевательски так, как будто пошутил самую смешную шутку в мире. Но телефон в итоге протягивает с открытой поисковой строкой в инсте и продолжает взглядом испепелять, заставляя Серёжу смущаться, совсем как ребёнка неразумного. Пешков нервно сглатывает, и благодарит вселенную за то, что у него хотя бы руки, как у алкаша, не трясутся, хотя Ваня однозначно пьянит лучше любого коньяка. На прощание Иван бросает едва слышимое «увидимся» и подмигивает напоследок, оставляя Серёжу одного в спортзале. Сергей глаза прикрывает и ещё раз прокручивает диалог в голове. Он вообще не понимает, как идеальный Ванечка, на вид сущий ангел и прелесть, вдруг превратился в сучку, которая одним взглядом может заставить кончить. Это не отталкивает, это лишь разжигает где-то внутри дикое желание осуществить задуманное. Всё-таки Пешков не прогадал: Ваня — самая лучшая шлюха в вузе, и тут даже споры бессмысленны. — Я заебался тебя ждать, ты чего там так долго? — говорит Вадим, пытаясь казаться недовольным, но всё равно не может сдержать счастливую улыбку. — Охуеешь, Вадь, просто охуеешь, когда я тебе расскажу. А ты, — улыбаясь в ответ, спрашивает Серёжа, — удачно, видимо, всё прошло? — Она мне телегу свою дала, сказала, что вроде как вообще не против пообщаться и всё такое. Вадим к машине почти летит, воодушевлённый новым удачным знакомством, подпрыгивая на месте. А Серёжа всё ещё пытается осознать всё произошедшее. Ваня сложный, непонятный, скрытный и одновременно слишком открытый. Что делать дальше, как себя с ним вести, почему он вообще такой? Слишком много вопросов, крайне мало ответов. — Твоя очередь исповедоваться. Что задумался-то? — спрашивает Вадя, прерывая минутное молчание. — Это пиздец, — с придыханием говорит Серёжа, затягиваясь своей банановой электронкой. — Во-первых, он слышал, как я назвал его шлюхой, во-вторых, он даже не стал отрицать, что он реально шлюха. — А какой-то более подробной информации не будет? — Я предложил ему стать моим натурщиком для портрета. — Ты же терпеть не можешь рисовать портреты, — перебивает Вадим. — А ещё я терпеть не могу, когда не получаю то, что хочу. Но всё как-то слишком… — Серёжа задумывается, подбирая слова. — Слишком неожиданно? Серёг, ты говоришь загадками, но даже так я понимаю, что ты просто столкнулся с чем-то непривычным и всё, потерялся. Тебя пугает, что он не такой как остальные твои мальчики на ночь? Серёжа мысленно соглашается с каждым словом друга. Он слишком боится всего неизведанного. Быть ответственным, брать на себя обязательства, решать проблемы по-взрослому — это не про него. Серёжа любит пускать всё на самотёк, играть, как маленький ребёнок, с другими людьми, а потом бросать их, когда игрушка надоест. Он никогда даже не пробовал начинать серьёзные отношения с кем-то — это сложно, а Пешков сложностей избегает, прячась в своём домике, забаррикадированном бутылками водки, пачками сигарет и показным безразличием. Вот и Ваня сложный, но к нему почему-то тянет сильно, непреодолимо, настолько, что даже на сложности плевать. Это не про влюблённость или возвышенные чувства, это про страсть, желание выебать и бросить, про низкую самооценку и детские травмы, которые мешают жить, отдаваясь внутри болью и стремлением заполнить пустоту. — Да, блять, да, Вадь. Я слабак и ничтожество, ок? Опять хуйню творю и убегаю от проблем… — Серёжа останавливается на месте, повышая голос и впадая в истерику. Это давно стало привычным, у него проблемы со стрессоустойчивостью и принятием себя. Настроение варьируется от я-лучший-сосите-все, до я-чмо-ебаное-хочу-выпилиться. Если бы не Вадим, он бы на самом деле давно уже сделал что-нибудь с собой или подсел на наркотики от переизбытка чувств. — Серёж, стоп, на меня посмотри, — тихонько говорит Вадя, хватая друга за плечи, — не начинай, пожалуйста. Давай ты мне всё расскажешь, а потом мы вместе решим, что делать. Сейчас заедем пивка возьмём, посидим как обычно, я рядом, ладно? Не надумывай ничего, как всегда со всем справимся вместе. И Серёжа успокаивается, кажется, только Вадим может найти тот самый подход, заставить выкинуть из головы плохие мысли и вернуть в нормальное расположение духа. По дороге домой они заезжают в магазин, Слава, сразу поняв, что что-то не так, прикусывает язык и лишь шутит по-доброму, разбавляя нагнетающую обстановку. Серёжа в такие моменты благодарит вселенную за то, что ему достались такие понимающие друзья. — И что мне дальше делать? Я вообще ничего не понимаю, — допивая вторую бутылку сидра, после долгого монолога говорит Серёжа. — А в чём собственно проблема? Ты хочешь его выебать, он тебе прямым текстом сказал, что не против, мне кажется, удача целиком и полностью на твоей стороне, — отвечает Слава, хрустя чипсами. — Хотя скорее всего выебут всё-таки тебя. — Пиздец, Славян. От тебя поддержки никакой, лучше вообще ничего не говори, — возмущается Пешков, глаза к потолку закатывая. — Я хочу, но боюсь. Типа он не такой как остальные, как вип-проститутка, перед которой страшно облажаться. — Не попробуешь — не узнаешь, Серёг. Так что не ломайся, как девочка, — говорит Вадя в привычной отцовской манере. Он любит подводить итог, любит советовать и даже иногда нравоучать, но всегда искренне и с желанием помочь. — Реально как девочки тут сидим, щас он тебе напишет — будем все вместе придумывать, что ответить, — Слава ржёт, давясь сидром и разбавляя, как всегда, эти серьёзные диалоги своими высказываниями. — Я же ему реально инст дал. — Если он напишет тебе, обязательно меня разбуди, даже в четыре утра, даже если я буду мёртв. — Слав, завались, а. Короче, Серёг, не парься, проблемы будем решать по мере их поступления, а сейчас иди поспи. Тебе реально надо отдохнуть и уже наконец режим свой в порядок привести. — Вадь, какой же ты дед, но как я тебя люблю, ты бы знал, — шутливо целуя Вадима в щёку, говорит Серёжа, уходя в свою комнату. — Слушаюсь и повинуюсь, папочка, я спать. Сергей слишком любит всё драматизировать, вгонять себя в тоску или наоборот гиперболизировать положительные эмоции. Это его главная проблема и смысл жить. Мотаться из стороны в сторону от состояния депрессии до дикой радости ещё с подросткового возраста стало нормой. Его, видимо, в детстве не научили правильно справляться с внешними раздражителями, и теперь это каждый раз мешает жить. Сложно направлять в правильное русло неконтролируемый поток мыслей, чувств и переживаний самостоятельно, было бы проще сходить к психологу и разобраться в себе, но убегать от проблем ведь куда интереснее. Серёжа плюхается на кровать, прикрывая глаза руками, и осознаёт насколько он вымотался за этот день. Усталость накатывает волной, и он медленно отключается, уносясь в царство сна, полное ярких образов. Ближе к утру духота комнаты начинает напрягать, и Сергей просыпается с желанием очутиться на улице или как минимум открыть окно нараспашку. На экране телефона время давно перевалило за полночь, уже даже почти утро, думает Серёжа, любуясь едва алеющим горизонтом. Внимание вдруг привлекает новое уведомление из инстаграма, и он, выждав пару секунд для того, чтобы немного успокоиться, заходит в директ. Глаза лезут на лоб, и даже широкую футболку приходится за горловину оттянуть, чтобы не сковывала так сильно, потому что то, что предстаёт перед Серёжей слишком. Сообщение, как и следовало ожидать, от Ванечки, но совсем не от того милого мальчика с батончиком и двумя фотографиями в инстаграме, а от шлюховатого, дерзкого, не стесняющегося Вани. В профиле около тысячи постов, на каждом из них он в развратных рубашках, наполовину расстёгнутых, с губами искусанными, блестящими то ли от бальзама для губ, то ли от того, что их вечно облизывают. Ваня то улыбается заманивающе, ножки разводя вызывающе и в спинке прогибаясь, то руками с длинными, почти женскими подпиленными ногтями, чью-то шею сжимает, ухмыляясь похотливо, то мяч баскетбольный в руках вертит, пресс демонстрируя. Серёжа дыхание задерживает, залипая на снимок, на котором, Ванюша глаза закатывает, имитируя самый лучший оргазм в жизни. Сказать, что это вау, и что на каждую фотографию можно дрочить бесконечно, ладони вкровь стирая, — ничего не сказать. За пару минут сердцебиение ускоряется до невозможного, разгоняя кровь по всему телу; Серёжа возвращается в реальность только тогда, когда слышит какой-то шум за дверью — наверняка Слава опять решил устроить полуночные походы к холодильнику. Пешков бросает последний беглый взгляд на Ванин профиль, убеждая себя, что потом ещё обязательно вернётся и заскринит как минимум сотню снимков, и возвращается к диалогу. все мои фотки заценил? ты слишком предсказуемый просто, не обессудь так что там насчёт нарисовать меня? Серёжа сглатывает, приходя в себя, в голове почему-то сам собой рисуется образ Вани, который говорит всё это, самодовольно так, с улыбкой издевающейся. Минута раздумий и взбодрившийся ото сна мозг наконец генерирует ответ: ‏

я в любое время свободен, напиши, как сможешь

Теперь даже обратно ложиться спать смысла нет — слишком возбуждённое сознание всё равно не даст шанса забыться и спокойно отдохнуть. Сергей выстукивает пальцами какую-то мелодию по спинке кровати и борется с искушением снова открыть Ванин профиль. Но всё же в этом сражении разум побеждает желание вновь перенестись в мир развратных фантазий, и Серёжа достаёт из угла комнаты мольберт, напевая под нос что-то из русской попсы, чтобы отвлечься. Он лёгким нажатием карандаша оставляет на холсте тонкие, едва различимые полосы, намечая расположение деталей портрета, всё остальное потом, когда сам натурщик уже предстанет перед ним. За окном уже дребезжит рассвет, окончательно разгоняя ночную тьму и пустоту улиц. Из открытой форточки доносится пение птиц и откуда-то издалека хлопанье подъездных дверей. День обещает быть солнечным, думает Серёжа, отвлекаясь на телефон, оповестивший о новом сообщении. сегодня вечером, или тебе дневной свет нужен? ‏

мне для начала просто набросок сделать, поэтому можно и вечером

у меня тренировка в 20 заканчивается, потом я весь твой Серёжа на это лишь может ответить банальное «ок» и залиться румянцем, как девочка на первом свидании. За такую реакцию он себя готов по голове чем-нибудь тяжёлым стукнуть. Ваня вызывает какое-то странное и непривычное желание внутри, он магнетически воздействует, пленит своей непонятной двойственностью. Изначально скромного мальчика в белой рубашке с милой улыбкой хотелось нагнуть, но, кажется, теперь Пешков не против сам нагнуться ради развратного Вани с наглой ухмылкой и игривыми огнями в глазах. — Ебать, Серый, ещё же девяти утра нет, ты чего вскочил? — спрашивает сонный Слава, заглядывая в дверной проём. — Ничего, не спится просто, — почему-то врёт Серёжа. Ему не хочется показывать Ванины фотографии, не хочется делиться тем, чего самому пока так мало. — У вас на вечер планы какие-то есть? — Да вроде нет, а что? — Не хотите свалить куда-нибудь на ночь? — вкрадчиво спрашивает Серёжа, мысленно моля всех богов, чтобы всё получилось. — Нихуя ж себе, — в привычной манере улыбается Слава, руки потирая в предвкушении чего-то интересного, — кто он? — Вот завтра и расскажу, а пока просто идите оттянитесь, пусть Вадя со своей Наташей законнектится, а она тебе подружку найдёт. — И давно ты стал таким суеверным, что даже лучшему другу рассказать о своём избраннике не можешь? Ладно, так уж и быть, должен будешь, — подмигивая, говорит Слава, удаляясь обратно в свою комнату. День тянется нестерпимо долго. Серёжа потягивает энергетик, сидя на паре, на которую его всё-таки заставил поехать Вадим. Он рисует очередные наброски на обрывке бумаги, украденном у одногруппницы, лайкает тиктоки, отправленные Славой, и залипает в окно, борясь со сном. На перерывах, как обычно, шутит свои похабные анекдоты в курилке под гогот первокурсников, бросает оценивающие взгляды на девочек, выходящих из спортзала. Пешков живёт обычной жизнью, даже немного забывает о планах на вечер, пока его взгляд не падает на милого мальчика в белой рубашке, беседующего с преподавателем. Ваня в блокнотик записывает каждое услышанное слово, кивает понимающе и говорит на грани слышимости, скромно так, с уважением. Потом благодарит искренне, руку пожимает и улыбается на прощание, обещая что-то отправить на почту. Ванечка такой кроткий и правильный, с конспектами в рюкзаке и пятёрками в зачётке, только Серёжа, кажется, начинает понимать, что это всё одно сплошное театральное представление, правда финал пока остаётся открытым. — О чём опять задумался? — спрашивает Вадя уже под конец учебного дня, опять найдя Серёжу в курилке среди его не слишком умных однокурсников. — Хуй знает, мыслей много в голове всяких. А вы со Славяном на вечер что-нибудь придумали? — Серёжа спрашивает тихонько так, с надеждой и мольбой. — Ой, актёра выключи, ради бога. Ты пока мне не расскажешь кто, кого и почему, мы никуда не уедем, — Серёжа на эту реплику лишь ногой сильнее трясти начинает и взгляд в пол прячет, ну не хочет он пока ничего говорить даже Вадиму. — Понятно всё. У меня только один вопрос: Ваня? — Ваня, — утвердительно кивает Пешков и достаёт из пачки вторую сигарету. — Я тебя учить жизни не буду, но просто глупостей не натвори, ладно? Мне чуйка подсказывает, что он не тот, за кого себя выдаёт, просто будь настороже и даже не смей удовлетворять свои потребности на моей кровати. — Не парься, всё под контролем будет, — довольно говорит Серёжа. — И спасибо, Вадь. Теперь остаётся только дождать лучшего спортсмена сборной — Ивана Бессмертных с тренировки и отвести его к себе домой. Одна мысль об этом разливается внутри волной возбуждения, а когда ещё Ваня по баскетбольному полю бегает, мяч в кольцо забрасывая и вновь демонстрируя свои руки и пресс, то Серёжа окончательно теряет контроль над собой и разрешает больному воображению рисовать самые непристойные картинки. Когда Ваня играет, то кажется таким воодушевлённым, как будто именно на этом месте он и должен находиться. Примерно то же самое испытывает Сергей, когда рисует: ощущение полной гармонии с собой и внутреннего спокойствия. Из раздумий его вырывает свисток, оповещающий об окончании тренировки. Пешков сразу ловит глазами игрока под номером 99 и следит за ним неотрывно. Ваня по привычке краем майки вытирает лицо и жадно пьёт воду из бутылки, потом собирает свои вещи со скамейки и, убедившись, что все игроки уже ушли в раздевалку, направляется к Серёже. — Я в душ сгоняю, минут пятнадцать подождёшь? — спрашивает он, смотря на сидящего Серёжу снизу вверх. Сейчас Ваня кажется спокойным и немного уставшим, в нём нет какой-то приторной наигранности или преувеличенной правильности. Он обычный, с полупустой бутылкой в руке, взмокшими волосами и полотенцем наперевес. — Да, конечно. — Не скучай, — говорит Ваня напоследок, вновь натягивая на себя маску сладкого мальчика, и подмигивает игриво, губы свои искусанные облизывая. Серёжа, правда, никаких изменений в Ванечке не замечает, лишь опять сжимает ноги посильнее и глаза нервно закатывает, потому что эти подмигивания и губы чертовски идеальные любого выведут из себя. По пути домой оба молчат, не зная о чём вообще можно говорить друг с другом. Серёжа не представляет, чем Ваня может увлекаться кроме баскетбола, в котором Пешков мало разбирается. Показаться идиотом или навязчивым совершенно не хочется, поэтому проще идти в тишине, любуясь весенним пейзажем московских улиц. — Ты часто вообще портреты рисуешь, или я особенный? — вдруг прерывает молчание Ваня и чёлку самодовольно поправляет. — Мне иногда кажется, что ты слишком много о себе возомнил. Рисую портреты часто, поэтому нет, ты не особенный, — врёт Серёжа, желая поставить нахального Ванечку на место. Между ними как будто происходит мысленная борьба, кто кого переальфит. Ваня пытается казаться беспринципным мальчиком с чрезмерно высокой самооценкой, а Серёжа в ответ делает вид, что его такое абсолютно не привлекает. Хотя привлекает ещё как, до дрожи в коленках и желания уже наконец перейти к задуманному. — А мне иногда кажется, что ты лишь пытаешься казаться крутым, а на деле пассивчик обыкновенный, — ухмыляясь так издевательски говорит Ваня. — Чего? — Пешков даже зависает в моменте, пытаясь найти в рюкзаке ключи. Из Ваниных уст это всё звучит как оскорбление собственного достоинства, а Сергей гордый до ужаса, он такое не допустит. — Я не прав? — Ваня ближе подходит, заставляя Серёжу вжаться в бетонную стену подъезда. Пешков лишь сглатывает нервно и морально готовится к падению своей самооценки, потому что всё, это финал, больше спорить и сопротивляться бессмысленно. Ванечка с дьявольскими искрами в зелёных глазах и горячим дыханием где-то в районе шеи одержал победу. Он прав, чертовски прав. — Ну что, сладенький, пойдём рисуночки рисовать? Серёжа в ответ кивает, пытаясь унять сердцебиение, и со второго раза всё же подносит ключ к домофону. В лифте от Ваниного присутствия становится жарче, чем в самой раскалённой пустыне. Это персональный ад для Серёжиного эго, но лучше, чем рай для его воображения, которое последние дни с таким энтузиазмом рисует возбуждающие сцены с Ванечкиным участием. Бессмертных как к себе домой входит в квартиру, скидывая на пороге кроссовки, и оглядывает всё вокруг. Его абсолютно не смущает Серёжин язвительный взгляд, прожигающий спину, Ваню, кажется, в этом амплуа развратного гея вообще ничего не смущает. — Сюда можешь проходить, садись куда-нибудь, где тебе удобно, — Пешков указывает на свою комнату и убегает в ванную, чтобы справиться с нахлынувшим волнением и сделать вид, что моет руки. — Миленько тут у тебя, — оглядывая комнату, говорит Ваня, когда Серёжа возвращается. — Жарко правда, — произносит он, расстёгивая рубашку на третью пуговицу. — Боже, мальчик, какие дешёвые приёмы, — Серёжа искренне смеётся над такой глупой попыткой привлечь внимание. Где-то в глубине души он всё ещё борется за свою роль актива. — Как ты там говорил? Хочешь секса без обязательств — подойди и скажи, малыш. Зачем усложнять? — Значит не будем усложнять, — шепчет Ваня, подходя со спины, и мажет языком по ушной раковине. Он одной рукой оттягивает Серёжины золотистые кудри, открывая доступ к шее, а второй нежно, едва касаясь водит по спине, пуская мурашки по всему телу. Пешков отстраниться пытается и мычит недовольно, когда Ваня губами уже по шее ведёт, желая оставить алые засосы. Но Ванечка на это лишь коготками в нежную кожу впивается и продолжает делать то, что начал. — Не сопротивляйся, и жить станет проще, — на грани слышимости произносит Бессмертных, вжимая Серёжу в стенку и находя на ощупь его губы. Футболка с Пешкова слетает вниз, а Ваня исследует руками чужое тело, надавливая иногда ногтями своими длинными сильнее, чем положено. Серёжа извивается под холодными жадными руками и постанывает в поцелуй, притягивая Ванечку ближе. Ванины губы на вкус как вишнёвый чапман, лёгкая сладость и горчинка, что-то такое, чего всегда мало, то, чего всегда хочется ещё и ещё. Сергей пытается хотя бы немного перетянуть на себя инициативу, но на это Ваня пускает в ход свои зубы белоснежные и кусает медленно, мучительно, что Серёжа язык прикусывает, чтобы не застонать громко от удовольствия. Но рубашку свою снять Ванечка даёт и даже помогает немного, когда Пешков пальцами, трясущимися от нервов и возбуждения бешеного, не может пуговицу расстегнуть. Серёжа дышит загнано, глазами со зрачками расширенными до предела по комнате бегает и рукой пытается к штанам дотянуться, чтобы избавиться уже наконец от слоя ткани, который так неприятно стягивает. Но Ваня и тут на помощь приходит, медленно расстёгивает ширинку, руками специально возбуждённой плоти касаясь. У Пешкова электрические разряды по всему телу проходят от таких неслучайных прикосновений, он полностью отдаётся в чужие руки и, даже не стесняясь, на ухо шепчет что-то похотливое. Ваня опять руками по прессу чужому ведёт, а языком умело соски вылизывает, иногда взгляд зелёных глаз наверх поднимая. Серёжа от такого с ума сходит, и на стену окончательно опирается, потому что ноги уже давно отказались работать, крышесносный Ванечка отключает все реакции в организме, заставляет концентрировать внимание только на этих пальцах холодных, которые уже под резинку боксеров лезут, губах, припухших от непрекращающихся поцелуев, и мычании тихом на ушко, которое возбуждает лучше любой порнушки. Серёжины боксеры вслед за штанами спадают вниз, а руки Ванины с кольцами серебряными медленно ведут по члену, головку сильнее сжимая, пока у Пешкова перед глазами искры скачут. Ещё чуть-чуть и он, кажется, как подросток, кончит от одного прикосновения. Но Ваня вдруг останавливается и по спине ведёт, опускаясь всё ниже и ниже. — Хочешь? — спрашивает он вдруг. Сам ведь прекрасно понимает, что Серёжа в таком состоянии ему ничего кроме беспрекословного «да» ответить не сможет. И Ваня, дождавшись молчаливого кивка, достаёт из кармана небольшой бутылёчек и выдавливает содержимое себе на ладонь, растирая медленно. А Пешков от нетерпения готов на стенку лезть, он руки в кулаках сжимает и сам назад бёдрами тянется, показывая свою готовность. Ваня ухмыляется на это, одной рукой снова на член Серёжин опускается и вводит вверх-вниз неторопливо, желая удовольствие доставить. А указательный палец второй руки к проходу подставляет и входит, не спеша, по сантиметру, за реакцией Пешкова смотря. — Ещё, Вань, пожалуйста, — почти молит Серёжа, теряясь в волне удовольствия и страсти. — Как скажешь, малыш, — и Ваня чуть резче вводит второй палец, срывая с чужих губ громкий стон. Он внутри двигается смелее, раздвигая тугие стенки, но всё ещё на Серёжино лицо взгляды бросает, а второй рукой ускоряется, отвлекая от неприятных ощущений. Когда Пешков внутри себя уже три пальца ощущает, то сам начинает навстречу толкаться. А Ванечка плавится от стонов чувственных, причиной которых сам является. Он больше не может терпеть, слишком сильно хочется самому получить удовольствие, заставить Серёжу стонать ещё громче, ещё больше просить. Он аккуратно освобождает себя от ненужной одежды, одним движением разрывает пакетик с презервативом и снова лубрикант в руки берёт. А Пешков взвыть готов от пустоты внутри, ещё и Ваня медлит, хотя так хочется уже наконец почувствовать его в себе. В такие моменты мозг отключается, остаётся лишь дикое животное желание, до невозможности возбуждающий Ванечка рядом и стена как единственная опора. Когда Ваня входит на всю длину, толкаясь резко, практически вдалбливая Серёжу в эту стенку с обоями в цветочек, у Пешкова ноги подкашиваются от такой хуйни. Ведь это он актив, это же он должен Ванюше вставлять и срывать с его губ стоны, но сам почему-то подвиливает бёдрами в такт и ротик открывает, как самая лучшая шлюшка в мире. Серёжа мычит сдавленно и выдыхает шумно, когда вновь ощущает чужую ладонь на своём члене. Ваня двигается быстрее, сам уже не сдерживается и стонет на ухо, иногда оставляя мокрые следы на чужих плечах. Пешков одной рукой всё ещё опирается на стену, стараясь держать равновесие, а второй находит Ванину и перемещает её себе на шею, сдавливая слегка. Ваня на это лишь улыбается сильнее и с довольным видом сжимает ладонь, на пару мгновений перекрывая Серёже доступ к кислороду. Гортанные хрипы, смешанные со вздохами и стонами, заполняют комнату. Теперь тут на самом деле жарко до невозможности, Серёжа набирает в лёгкие раскалённый воздух и кончает, закусывая губу от удовольствия, пока перед глазами всё плывёт, а ноги превращаются в вату. Ваня делает ещё несколько резких размашистых толчков и замирает, утыкаясь носом в Серёжины кудри. — Портрет надо хотя бы начать рисовать, — переводя дыхание и натягивая на себя футболку, говорит Пешков. — Давай будем честны, нам обоим не сдался этот портрет.