La Cage aux rossignols

Пьер с мрачным видом колупал влажную, пахнущую плесенью штукатурку и старался не вслушиваться в разговор рядом. Взрослые вечно любят говорить в присутствии детей, будто их рядом нет. Но отрешиться не получалось — голос жандарма был слишком громким, мамины взгляды слишком беспокойными, а вид женщины из дисциплинарной комиссии не предвещал ничего хорошего. — … не в первый раз, мадам Моранж! Я понимаю, это ваш сын, но за этим милым личиком скрывается порочная натура! Господин Нелье утверждает, что лично видел, как он пытался поджечь ларек! — Пьер не преступник! — Так яростно возразила мама, что Пьер почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Все окончательно вышло из-под контроля. Друзья, клявшиеся на крови, сбежали, а продавец оказался удивительно сильным, несмотря на то, что Жан оглушил его бутылкой. От удара у него перепуталось в голове, он был уверен, что это Пьер напал на него, а потом пытался поджечь, чтобы скрыть улики. Ларек, полный алкоголя, вспыхнул бы мгновенно. Это звучало не нелепо, а страшно. Пьер был мстителем, а не убийцей, но ему не верил никто, кроме мамы. По правде сказать, если бы Пьер рассказал все без утайки: про Крыса, отмычку и все остальное, возможно ему бы и поверили, но он, верный клятве, молчал про друзей, ограничиваясь только той частью, которая касалась его самого: ларек не вскрывал, месье Нелье по голове не бил, ничего не поджигал, искал самолет. В четыре часа утра, да. — Пустите меня! — За тонкой дверью кабинета загрохотал голос противного продавца, а затем она распахнулась, являя его самого с перевязанными бинтами головой и перекошенным лицом, — я прекрасно отдаю себе отчет! Я хочу высказать ей все лично! Он споткнулся на слове, когда Виолетта Моранж с холодным достоинством поднялась со стула, смело и спокойно встречая его яростный взгляд. Пьер, испугавшись, что грубиян что-то попытается ей сделать, сжал кулаки и вскочил со скамьи, но сидящий рядом полицейский безжалостно схватил его за плечо и усадил назад. — Я приношу свои извинения, месье Нелье, — дрогнувшим голосом сказала мама, заставив Пьера от бессилия так сжать кулаки, что ногти впились в кожу. Это было невероятно унизительно, что мама просила прощения у этого ублюдка! — Извинения! Что мне ваши извинения к разбитой голове прикладывать? — Возмутился продавец, — по этому засранцу тюрьма плачет! Он едва не убил меня! — Это был не Пьер! — Естественно, это был пасхальный кролик! Понарожают немецких ублюдков… — Месье Нелье! — Пьер с трудом удержался от того, чтобы не вздрогнуть — настолько безжалостно и холодно прозвучал голос дамы из дисциплинарной комиссии. С другой стороны, это его и спасло — он сам не успел и рта раскрыть, — выбирайте выражения! Я понимаю ваше возмущение, но вы можете доказать, что это именно Пьер Моранж ударил вас по голове бутылкой? — А вы кто такая вообще, дамочка? — взревел продавец, но грозная мадам даже не моргнула. — Я задала вам вопрос, месье! — Месье Нелье, это мадам Барруа, она председательница дисциплинарной комиссии, — устало выдохнул жандарм, подвигая к себе папку с бумагами, — присядьте и ответьте на ее вопросы, раз уж вы все равно пришли. Продавец сердито пошевелил усами и грузно плюхнулся на предложенный стул. Пьер с надеждой перевел взгляд на мадам Барруа. Несмотря на ее пугающий вид, он почему-то предположил, что она на его стороне. — Согласно протоколу, — мадам подчеркнула пальцем заглавие бумаги, которая лежала перед ней, — вы указали, что услышали шум и увидели, цитирую: “какую-то фигуру”. А когда попытались ее схватить, кто-то ударил вас бутылкой по затылку, после чего вы потеряли сознание. Так? — Ну? — Недовольно буркнул месье Нелье, неприязненно разглядывая ее из-под бинтов своими желтоватыми глазками. — Из этого следует, что злоумышленников, как минимум, было двое, месье Нелье, — с некоторой прохладцей заметила женщина, — поэтому я повторю вопрос: вы можете гарантировать, что на вас напал именно Пьер Моранж? — Но поймал же я его! — Возмутился продавец. — Он стоял рядом и чиркал спичками! А вокруг разлитый портвейн, между прочим! Он хотел меня убить! — Я просто искал свой самолет, на кой хрен ты мне сдался? — Взвыл Пьер. — Помолчите, месье Моранж, вам уже давали слово! — Ледяным тоном оборвала его мадам Барруа, — давайте будем объективны, господин Нелье. Этому молодому человеку мы можем вменить только хулиганство и попытку воровства. Все остальное — недоказуемо. — Ну знаете! — Месье Нелье подскочил на месте, отчего его стул отъехал на полметра назад. Его лицо покраснело, он выставил вперед толстый как сарделька палец, потряс им перед лицом мадам Барруа, — я это вам так не оставлю! Так и знайте! Полицейский поморщился, явно собираясь что-то сказать, но скандалист резко развернулся и, пнув по пути стул, вылетел из кабинета. Пьер услышал, как он ругается в коридоре на безмозглых баб, которые лезут не в свое дело. — Спасибо, мадам, — благодарно выдохнула мама. Было видно, что продавец если не испугал ее, но основательно выбил из колеи. — Не благодарите меня, мадам, — сухо возразила председательница, доставая какой-то документ из портфеля, — ваш сын, конечно, не заслуживает колонии, но это не значит, что он останется без наказания. Вот смотрите сами. — Я… я не совсем понимаю… — растерялась мама, — Пьера исключили из школы? — Систематическое хулиганство, вранье, склонность к воровству, — методично перечисляла женщина, — драки, характеристика из школы, показания соседей, наконец, официальное заявление мистера Нелье… Мне неприятно говорить об этом, мадам, но вы не справляетесь. Пьер закусил губу и опустил голову, чувствуя, как глаза подозрительно запекло. Нельзя. Нельзя показывать слабость и слезы, они только и ждут, чтобы он сорвался, расплакался, чтобы снова и снова тешить свое самолюбие тем, что они сильнее. Им не удастся его сломать. — Я… Да, я понимаю, мадам Барруа… Просто моя работа… Я не всегда могу… “Не оправдывайся! Почему ты мямлишь, ты же сильная, мама! Это же я виноват, а не ты!” — мысленно закричал Пьер, всеми силами стараясь успокоить дыхание. Стыд жег его изнутри. Она оправдывалась как девчонка перед директором. Из-за него. Из-за того, что работает, пока Пьер валяет дурака, лазает по чужим заборам и ворует папиросы с прилавков, прикрываясь милым лицом. — Все в порядке, мадам Моранж, — чуть более участливо ответила мадам Барруа, — мы все понимаем, что вам сложно, но… Если мы оставим все так как есть, то да, после юридических проволочек, вам придется заплатить штраф и, возможно, суд назначит ряд общественных работ, однако вы не можете гарантировать, что у вашего сына снова не случится рецидив. Если же Пьер снова окажется в участке, никто больше не пойдет вам на уступки. А попасть в колонию в столь юном возрасте — считайте, что клеймо на всю жизнь. Внутри словно все заледенело. Холод сковал желудок, горло и язык. Пьер пристально вглядывался в лицо матери, которая вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в сумочку. Он очень хотел, чтобы она сейчас подняла глаза и посмотрела на него. Моранж был уверен, что она бы поняла все, что он хотел, но не в силах был произнести вслух: что он исправится, что больше не будет хулиганить, воровать, что он раскаивается и ему стыдно. Но мама на него не смотрела. — В качестве превентивной меры, мы можем предложить вам интернат для трудновоспитуемых подростков. Не очень далеко отсюда. Директор — месье Рашен — очень уважаемый педагог, — продолжала мадам Барруа, — там достаточно строгие порядки, но возможно именно дисциплина сейчас и спасет Пьера. “Нет! Мама, пожалуйста! Не отдавай меня туда! Мама, откажи ей, я исправлюсь, честно! Мама, ну посмотри же на меня!” — Умоляюще подумал Пьер, чувствуя, как ледяная изморозь ползет по позвоночнику, острыми щупальцами сжимая сердце. Виолетта наконец-то подняла голову и посмотрела на сына. Пьер почувствовал, как каменеет его лицо, как медленно опускается сверху купол из невидимого стекла, отсекающего боль, скрывающего его чувства. Потому что в глазах у мамы были усталость и обреченность. Мадам Барруа, жандармы и Пьер ждали ее решения. — По крайней мере он будет есть горячее на обед и ужин, — упавшим голосом сказала мама, и Пьер понял, что она сдалась. Крыс был неправ лишь отчасти. На родителей нельзя полагаться, они ненадежные. Бросают, предают, умирают… Но друзья, даже те, которые дали клятву на крови, тоже предают и бросают. Надеяться можно только на себя.