La Cage aux rossignols

Все не так уж и страшно, как могло бы быть. Когда мадам Барруа говорила об этом, Пьер не мог понять, кого она пытается убедить: его или маму. Несколько месяцев в дисциплинарном интернате, получить заключение психиатра и положительную характеристику от воспитателя, подписанную директором — и он снова может вернуться домой, в школу, считаться полноценным членом общества, а не маленьким хулиганом. Интернат работает под патронатом городского совета, графиня Пошан и ее благотворительное общество регулярно перечисляют значительные суммы для воспитанников, так что питаются дети лучше, чем некоторые в полной семье. Замечательные, высококвалифицированные воспитатели и учителя. Лучшие академические показатели среди интернатов такого типа. Много времени уделяется физическому развитию воспитанников и так далее, и тому подобное… Пьер отстраненно слушал всю эту агитацию и думал, что было бы хорошо, если хотя бы пятая часть того, о чем рассказала проверяющая, оказалось правдой. Жандарм вышел, оставив маму и мадам Барруа обсуждать детали. Тот флик, который все это время просидел рядом с Пьером, задремал, откинув голову и показал острый, заросший щетиной кадык. Обчистить его карманы было бы делом одной минуты, но Пьер не рискнул, хотя это вышло бы весьма иронично. Он просто равнодушно откинулся на холодную стену, чувствовал, как под ногти забиваются кусочки влажной штукатурки и терпеливо пережидал, когда мама и мадам Барруа наконец-то закончат говорить. Временами он ловил на себе их взгляды: обеспокоенный мамин и удивленный — председательницы, хотя к концу разговора он сменился на разочарованный. Не получила того, чего ожидала? “Наверное, надеялась, что я буду рыдать, умолять или буянить…” — с внутренним злорадством подумал Пьер. Что интересно, но ни первого, ни второго, ни третьего ему совершенно не хотелось. Он ощущал себя словно был за стеклом, толстым, прозрачным, как будто бы пуленепробиваемым. Как бронированные окошки, которые устанавливались на самолеты и истребители. Ничего не попадет снаружи, ничего не вырвется изнутри. Наконец, разговор закончился, мама осталась подписывать какие-то бумаги, а мадам Барруа повела Пьера в другую комнату, где какой-то непонятный месье задавал ему глупые и очевидные вопросы, показывал забавные картинки и просил объяснить, что на них нарисовано. На вопросы Пьер отвечал односложно и кратко, описывать картинки ему показалось глупым, поэтому он недоуменно посмотрел на месье и ответил: “Просто чернильные пятна”. Месье вздохнул, отложил их в сторону, и принялся заполнять бумажки. Пока он торопливо скрипел пером, Пьер развлекался тем, что наклонял голову вправо-влево, наблюдая за тем как одно изображение на картинке перетекает в другое: две целующиеся феи превращались в капустницу, а если чуть отдалиться и прищурить глаза, то снизу можно было разглядеть хмурый осенний парк в тумане и семью, идущую по дороге: мама, папа и ребенок посередине. Под конец он так увлекся, что не заметил, как месье давно уже закончил писать и пристально за ним наблюдает. Моранж поспешно снова опустил стекло и равнодушно уставился в стену. Месье печально вздохнул, пробурчал себе что-то под нос, выкинул в мусорную корзину исписанный лист и начал писать новый. Затем хмурый фотограф поставил Моранжа у стены и сфотографировал со всех сторон, ворча при этом, что должен тратить свои драгоценные пластинки на всякую шваль, ему поддакивал еще один флик, который предварительно испачкал Пьеру руки в чернилах и заставил оставить отпечатки ладоней и пальцев на специальном бланке. Моранж в благодарность как бы случайно вытер их о его мундир, но чернила на черном к сожалению, были видны плохо. Пьеру постоянно казалось, что от него чего-то ждут, какой-то реакции, эмоций. Это было понятно по выразительным взглядам, постоянному напряжению, будто они были готовы в любой момент сорваться и ловить его по всей жандармерии. Тем приятнее было их разочаровывать. Домой они уже шли под вечер. Мама долго отказывалась от сопровождающего, утверждая, что Пьер не сбежит. “Под вашу ответственность!” — Сказала мадам Барруа, подозрительно кося на Моранжа. Пьеру показалось, что ее отношение к нему будто бы испортилось еще сильнее. Наверное, он снова не оправдал ожиданий. — Пьер? — Спросила мама, крепко держа его за руку как маленького, будто бы правда боялась, что он сбежит. Идея-то в общем-то неплохая, если бы было куда. Если бы у него был бы кто-то вроде месье Моро или оставались друзья, а у него была только мама. Но даже если она предала его, что-то внутри не давало ему предать ее в ответ. Проклятая слабость. Как плохо быть маленьким, — ты обижаешься на меня? — Нет, — пожал плечами Пьер про себя с удивлением отмечая, что это правда. Дети — источники проблем. Он тоже источник проблем. Проблемы надо решать, от проблем надо избавляться, так что все логично и правильно. — Так действительно будет лучше для тебя, — продолжала мама убеждать то ли его, то ли себя, — это же ненадолго, я уверена, ты справишься. Я буду к тебе регулярно приезжать, ну… Как работа позволит… Слышишь, Пьер? — Слышу, — коротко ответил Моранж, поднимая глаза на небо. Сквозь стекло оно оставалось таким же голубым и чистым.

***

Интернат “Дно пруда” выглядел монументально и пугающе. Высокий каменный забор, сверху заросший колючками ежевики, огромные железные ворота почти в два его роста. Узкие прутья без малейших украшений и завитушек — Пьер понимал почему — чтобы никто не попытался перелезть и сбежать. Внешне весьма презентабельно, но Моранж по опыту знал, что это явно парадный вход, предназначенный для гостей и родителей. Где-то должна быть или неприметная калитка, или дырка в заборе, или еще что-то. Фасад их школы тоже был красивым, а актовый зал и коридоры — побеленными и даже с чахлыми растеньицами на окнах. Зато в классах были ободранные парты, плесень на стенах и вздувшийся паркет. Это везде так. Вряд ли тут все иначе. У ворот их встретил седой и хмурый старик, некрасивый, с кустистыми бровями, но добрым взглядом. Он сказал, что его зовут месье Максанс и попытался ободряюще улыбнуться Пьеру. Моранж в ответ вежливо кивнул — “красавчику” с такими старичками всегда было очень легко работать. Их легко облапошить и задурить им голову. Они вышли на широкую, затененную аллею: он, мадам Барруа, жандарм и тот самый месье, который просил его разгадывать картинки. Жандарм все время держал Моранжа за плечо и явно боялся выпустить его из поля зрения даже на секунду. — Какой серьезный, — удивленно протянул кладовщик, он же завхоз, он же стекольщик, он же кто-то там еще. — Не обольщайтесь, месье, — холодно отрезала мадам Барруа, а господин с картинками посмотрел на нее с нескрываемым удивлением, — он непрошибаемый. Пьер послушно шагал за сопровождающими и без энтузиазма разглядывал свой новый дом, считая количество дверей и ворот. Сначала ворота в парк, железная кованая дверь на КПП (как он назвал ее про себя, потому что тут были столы и скамейки — здесь явно встречаются с родителями), затем одна решетка которая перекрывала небольшой коридор и еще одна — с другой стороны, прямо перед выходом в просторный внутренний дворик, с четырех сторон окруженный высокими обшарпанными стенами основного здания. — Не многовато ли решеток? — Даже флик удивился. Пьер задрал голову, пытаясь понять, куда он смотрит — окна, даже на третьем этаже, были забраны частой сеткой. — Здесь учатся мальчишки, — натужно пояснила мадам Барруа, — они постоянно бьют стекла. Господа, нам направо. Она указала на стену, где находился указатель “Администрация” и решительно прошла в высокие серые двери, возле которых зачем-то висел огромный колокол. Пьер даже предположил, что директор Рашен немного туговат на ухо, раз ему не хватает обычного звоночка. Внутренние помещения тоже были… серыми. Стены, оконные рамы, камень на полу — все было безликого светло-серого оттенка, нагоняющего тоску. Несколько мотивирующих надписей на табличках, засиженное мухами стекло доски объявлений с пожелтевшими старыми газетными заметками, огромное расписание, обшарпанные двери — вот и вся обстановка. Блестящая табличка на двери кабинета директора смотрелась немного нелепо по сравнению с унылыми стенами. Мадам Барруа с сопровождающими тут же скрылись за дверью, оставив Пьера, полицейского и месье Максанса в коридоре. Моранж осмотрелся, но здесь не было никакой мебели: ни скамеек, ни стульев, поэтому он равнодушно прислонился к стене и задрал голову, разглядывая высокий пыльный потолок. — Месье Максанс! — По лестнице раздалось шлепанье башмаков. Пьер лениво повернул голову, глядя на первого мальчишку, которого здесь увидел. Даже короткая стрижка не могла скрыть темные кудряшки на макушке, уши торчали в разные стороны, а губы у него были такие полные, будто он постоянно обижается. Забавный парень, чем-то напоминающий Тома. Типичный “бык”, — месье Шабер попросил ключи от шкафчика с мелом! — С любопытством кося то на Пьера, то на полицейского, сказал мальчишка. — Сейчас-сейчас! — Старик удивительно юрко для своего возраста скрылся за дверью с наполовину стершейся надписью: “Приемная”. — Новенький? — Независимо сунув руки в карманы, спросил мальчишка. Пьер кивнул, а тот ни капли не смущенный его молчаливостью, сказал, протягивая замызганную, в чернильных пятнах, ладонь для рукопожатия. — Я — Корбен. — Пьер, — представился в ответ Моранж, без особого энтузиазма пожимая липкие пальцы. — Это имя? А фамилия? — Моранж. Корбен криво улыбнулся и добродушно ткнул его кулаком в плечо: — Имя остается за забором, здесь в ходу только фамилии. Привыкай, Моранж.