La Cage aux rossignols

Директор Рашен смахивал на липкого хомяка. Липкого, потому что пока он не распрощался с мадам Барруа, он едва из штанов не выпрыгивал, пытаясь быть угодливым подлизой. Улыбался, склонял голову к плечу и даже немного приседал, сладко жмурясь, когда она протянула ему ладонь. А хомяком Пьер его прозвал за идеально подстриженную бороду, которая добавляла объема его щекам. По факту позже оказалось, что Рашен не хомяк, а просто скотина, но Моранж этого тогда еще не знал. Ему самому директор не сказал и пары слов, сразу сбагрив Максансу, который отвел его к воспитателю – месье Режо. У Режо был высокий лоб, короткие черные усики и очень неприятный взгляд – он смотрел на Пьера как на дерьмо. Впрочем, как позже выяснилось, месье Режо так смотрел на всех. В интернате было всего шестьдесят с лишним воспитанников, которые делились на два класса – старшие и младшие, Пьера определили к младшим. Тут была и совсем мелочь, у которых только-только выпали молочные зубы, и несколько человек старше Пьера – эдакие громилы, у которых уже начинали пробиваться усы. Привыкший выстраивать своеобразную “бандитскую” иерархию, Моранж сразу определил, что среди его новых одноклассников нет ни одного главаря, большинство из них были быками, плюс еще парочка задир и ловкачей. На него самого отреагировали спокойно, без особого шума и интереса, что Пьера в общем-то устроило. Видимо, сюда всех привозили в компании жандармов, и Моранж не стал особой персоной. Как Пьер и предполагал, за относительно приличным фасадом и уныло-скучным административным крылом, скрывалась печальная действительность: давно некрашеные обшарпанные стены, грязные туалеты, полутемные спальня и столовая. Приличный учебный класс был только один, зато большой. Парты в нем располагались амфитеатром, на стене висели потрепанные карты, а единственное, что в нем можно было назвать новым – школьная доска, выкрашенная черной краской. “Замечательные и высококвалифицированные” педагоги предпочитали общаться короткими приказами и подзатыльниками. Причем последнее необязательно было заслужить, подзатыльники и тычки были не особо болезненными, скорее профилактическими. Слишком медленно идешь, слишком быстро идешь, выбился из строя, громко говоришь, тихо говоришь, медленно жуешь – уже в первые пару дней Пьер научился пригибаться и уворачиваться, а к концу недели – оставаться в пределах средних показателей, которые не вызывали у воспитателей вопросов. Дети жили по расписанию: подробному и неумолимому, регламентирующему все и вся. Воспитанники интерната практически никогда не оставались одни, их, словно переходящий кубок, передавали из рук в руки преподаватели и воспитатель. Со свободным временем было туго: полчаса до обеда, полтора часа до ужина и то, это время беспощадно отнимали, едва возникала такая возможность. Месье Режо было проще запереть их в классе или в спальне, чем выпустить поиграть во внутренний дворик, где деятельная мальчишечья натура либо разбивала друг другу лбы, либо ломала и без того ветхое имущество интерната. Единственной своеобразной отдушиной оставался месье Шабер. Характер у него тоже был не сахар: жесткий, принципиальный и категоричный. Корбен как-то сказал Моранжу по секрету, что Шабер – еврей. Его сдали соседи, он попал к немцам в концлагерь, но сбежал и долго скитался. Потом смог вернуться, пробрался ночью к предателям и задушил их спящими, а, чтобы его не нашла полиция – украл чужие документы и спрятался в интернате под видом учителя физкультуры. Пьер не знал, правда это или нет, но Шабера боялся и уважал. Если до конца урока оставалось время, он разрешал играть в футбол, "вышеноги" или догонялки. Уже только за это можно было смириться с тем, что их учит кровавый убийца. С другой стороны, возражать и шалить на уроках человека, который, по слухам, задушил троих, мало кто решался. Другие учителя тоже не особо радовали. Их было всего двое: директор и месье Лангуа. Директора дружно ненавидел весь интернат, и он отвечал детям взаимностью. Придирчивый, занудный и дотошный, он так мучал воспитанников у себя на уроках, что проще было выучить, чем вытерпеть эти издевательства. Поэтому, если не учитывать тот факт, что большинство училось “только бы этот хрен отвязался”, можно было признать, что директор Рашен действительно хороший преподаватель и академические успехи мальчиков – его заслуга. Месье Лангуа походил на унылую крысу с бородавками на щеке, но в целом был безобидным. Под его речитативные объяснения было очень удобно спать, играть в танчики или точки. Главное – не шуметь (потому что это привлекало Рашена или Режо, которые тут же наказывали весь класс) и вовремя сдавать задания (потому что Лангуа шел жаловаться Рашену, а тот, как сказано выше, тут же наказывал весь класс). Но хуже всего были правила. Нелогичные, беспощадные и жестокие. Моранж искренне сомневался, что нормальный человек может выучить их все, придерживаться и при этом не сойти с ума. Ходить только строем, стоять навытяжку, заходить в класс по команде, есть по команде, спать по команде, благо в туалет можно было ходить по желанию, но перед этим получить разрешение. Нельзя бегать, прыгать, кричать, сидеть на кровати днем, выходить из спальни ночью (даже в туалет), писаться во сне, драться, толкаться, материться, выглядывать из окна и еще тысячу запретов. Естественно, все это соблюсти было абсолютно невозможно, правила нарушались и приходила “реакция”. Ну, или наказание, если говорить нормальным языком. Самое простое – угол. В классе, в столовой, в спальне, даже во дворике – обязательно был угол. “Руки за голову, лбом к стене!” – кажется, это была любимая фраза месье Режо. Мальчишки тайком смеялись, что, если бы в комнате было больше четырех углов, он бы поставил в каждый по одному воспитаннику и умер бы от счастья. К сожалению, комнаты с тридцатью углами в интернате не существовало, поэтому месье Режо пока еще был жив. Кое-что похуже: общественные работы. Уборка на кухне, в туалетах и прачечной – для младших, и более тяжелая работа вроде заготовки дров или таскании воды – для старших. Интернат здорово экономил на подсобных рабочих, потому что виноватые для общественных работ находились всегда. Достаточно было надерзить, не так посмотреть, не выполнить или опоздать на урок, пропустить одну из ежедневных проверок – да что угодно. Леклер рассказывал, что как–то одного мальчика наказали на целых три месяца только потому, что он принес на себе вшей. За шалости и нарушение режима, провинившегося отправляли в карцер. Тут мнения расходились: те, кто помладше, уверяли, что там страшно, холодно, ничего не видно и по стенам ползают крысы, которые ночью кусают тебя за пальцы, а если ты спишь слишком крепко, то могут и сожрать. Те, кто постарше, отзывались более спокойно – да, холодно, да, скучно. Зато не нужно учить уроки. Но куда хуже тот факт, что сидеть надо на хлебе и воде, а в туалет водят дважды в сутки. Про крыс все в один голос клялись, что их легко отогнать и они совершенно не страшные, из чего Пьер заключил, что в карцере их попросту нет. Последним в списке стояла порка. Это наказание предполагалось для “драчунов, хулиганов и рецидивистов”. Обычно провинившимися занимался месье Шабер, но директор тоже не брезговал спустить с кого-нибудь штаны и отлупить. Верхней ступенью унижения было, если наказание устраивали публично, когда воспитанников строили во внутреннем дворике, несчастного укладывали на лавку и пороли при всех. Чаще всего прилетало мальчикам из старшего класса – они то и дело попадались с сигаретами или на воровстве. О том, чтобы прожить в таких условиях без нареканий шесть месяцев и получить положительную характеристику не могло быть и речи. Впрочем, едва Пьер осознал, что за люди его воспитатель месье Режо и директор, он сразу понял, что покинуть это место через полгода ему не светит. В лучшем случае, он перейдет в старший класс, закончит его и выйдет только после совершеннолетия. Потому что мама вряд ли захочет забрать его раньше. Ну и плевать. Надо просто подстроиться, изловчиться, чтобы научиться жить здесь с наименьшими потерями. В конце концов, за стеклом гораздо легче – не так страшно. Все-таки хорошо, что оно есть. После предательства друзей, ему было чрезвычайно сложно снова начать с кем-то общаться, но он понимал, что в одиночку в этом месте не продержится и недели – сойдет с ума, сбросится с крыши или сбежит. А это все доставит только лишних проблем маме. Поэтому пришлось наступить на горло здравому смыслу. Главное, думал Пьер, не расслабляться и не начать доверять. Из всех мальчишек больше всего по душе ему пришлись Корбен, Ле Керек и Леклер. Бык, задира и ловкач. Смешно. Банда предала его, изжила себя, пора бы уже отпустить эту часть его прошлого, но Пьер продолжал составлять впечатление об окружающих привычной мерой. Однако, как бы не сильно было его природное обаяние, он все равно чувствовал себя отдельно от них. Отдельно от всех. Его не избегали, но относились с некоторой снисходительностью как, например, к Бонифасу или Пепино. Но этим двоим было девять и семь лет соответственно, а Моранжу уже двенадцать. И эта снисходительность проскальзывала не только у его сверстников, но и у мальчишек помладше. – Эй, новенький! Поторопись, а то воды не хватит! Мылись здесь все вместе. Открытая душевая даже без перегородок. Чтобы мальчишки не устраивали бучу, рядом стояли раздраженные Шабер и Режо и строго пресекали все попытки развлечься. Не брызгаться, не толкаться, не отбирать у Бонифаса очки, не прятать мыло, не швыряться полотенцами… Пьер, смущенный этой толкучкой, растерялся и пропустил момент, когда его новые друзья оперативно пробились в начало очереди – останься он с ними, можно было бы скрыть смущение шутками или болтовней, теперь это было невозможно. – Моранж! Что встал? – рявкнул Роже, замахиваясь на него чистым полотенцем. Пьер рефлекторно отклонился и полотенце шлепнулось ему на плечо, — сам штаны снять не можешь, помочь? Мальчишки в толпе зафыркали от смеха, а Пьер с облегчением ощутил, как защитное стекло привычно скрывает его растерянность и смущение. Дернув плечом, он равнодушно отвернулся к стене, разделся, по примеру остальных намотал полотенце на бедра и встал в очередь. Перед ним стоял один из самых взрослых мальчиков – Делер. Долговязый, немного туповатый, но в целом – терпимый. Среди старших были парни и откровенно противнее. В следующем году Делер уже переходил в старший класс. – Не тушуйся, новичок, твой пиструн никому не интересен, – ехидно ухмыльнулся тот, явно надеясь вогнать Пьера в краску, но тот спокойно выдержал его взгляд и спросил то, что его беспокоило последние дней пять: – Почему вы до сих пор называете меня новичком? Делер печально улыбнулся и его лицо на мгновение смягчилось, становясь уязвимым и юным: – Потому что ты еще не один из нас. Ты еще не прошел Посвящение.