La Cage aux rossignols

Пьер нашел Корбена в спальне. Вид у него был какой-то потерянный и несчастный из чего Моранж заключил, что тот хватился пропажи. — Корбен? — Он подошел к нему и сел на его кровать, — твое? Он ожидал, что Корбен обрадуется, но тот уставился на гармошку у него в руке как на змею и не веря поднял на Моранжа свои темные глаза. Его губы неуверенно шевелились, будто бы Корбен хотел ему что-то сказать, но не решался. — Мое… Откуда она у тебя? — Нашел, — пожал плечами Моранж, решив не вдаваться в подробности. Ему не нравилось быть героем, тем более, что это выглядело бы как хвастовство, — ну что глазами хлопаешь, забирай. Корбен медленно взял у него гармошку и сунул в карман. Немного удивленный его странным поведением, Моранж пожал плечами и ушел на свою кровать переодеваться в пижаму перед сном. — А я говорил! — Насмешливо сказал Мутон со своей кровати. Пьер непонимающе обернулся — Корбен стоял как истукан и смотрел исподлобья на Мутона. — Что говорил? — Неважно, — пакостно ухмыльнулся Мутон, жмуря кошачьи глаза, — что гармошка скоро отыщется. «Ага!» — Подумал Пьер, взбивая свою подушку. — «Отыскалась бы она, если бы не я!» Надев пижаму, он натянул одеяло до подбородка, устраивая себе уютное гнездышко. Ночи становились холоднее, они все еще спали под тонкими покрывалами. Впрочем, мальчики как-то обмолвились, что осенью выдают теплые шерстяные одеяла, а еще в спальне топят печку. Спальня тоже готовилась ко сну, мальчишки переодевались, младших погнали чистить зубы. Пьер лежал на боку, поставив локоть на подушку и наблюдал, как Мутон очень странно скручивает свое полотенце — каждый край внутрь, создавая какой-то нелепый треугольник, смахивающий на морковку. Корбен на соседней кровати делал то же самое. Моранж уже хотел спросить, в чем, собственно забава, когда на его кровать сел Ле Керек. До прихода Роже еще оставалось время и Моранж охотно подвинулся, давая ему место. Он подумал, что Ле Керек опять пришел рассказывать что-нибудь интересное. Тот как-то странно покосился на него и спросил: — Помнишь, Моранж, ты спрашивал, почему у нас нет крыс? — Помню, — кивнул Пьер, готовясь к новой истории. Он любил слушать Ле Керека, хоть тот и не рассказывал также интересно как Леклер, но его сюжеты всегда были яркие, с кучей деталей, эмоций и щедро приправленные жестами и выразительными взглядами. — Это старая традиция, — неожиданно вмешался Делер, подходя ближе и опираясь на спинку его кровати, — если мы сами не воспитаем крысу, воспитатели сожрут нас. Пьер непонимающе нахмурился, пытаясь понять суть его фразы, когда Корбен неожиданно спросил его: — Зачем ты украл мою гармошку, Моранж? — Что? — Пьер растерянно сел на постели. Мальчишки обступили его кровать и ему неожиданно остро стало страшно. Страшнее чем тогда, когда старшие угрожали ему расправой, — я не крал! — Врет он! — Презрительно скривил рот Мутон, — я сам видел, как он у тебя под матрасом шарил, Корбен. Еще и выкрутится решил, мол, нашел. Чистюля. Моранж вскинул голову, глядя ему прямо в глаза. Мутон ухмылялся так пакостно, что Пьер невольно задал себе вопрос: где он уже успел перейти ему дорогу, что тот так жестоко на него клевещет. В голову ничего не приходило — они толком не общались, потому что Моранж дружил с другими мальчиками, а между собой поддерживали нейтральные отношения. — Я не крал, — терпеливо повторил Пьер, хотя и видел, что ему не верят. — А откуда у тебя гармошка? Моранж молчал, чувствуя знакомое со времен ощущение, когда холод распространяется по позвоночнику. Он не мог начать оправдываться и объяснять: баня, старшие, имен которых он не знал, все выглядело слишком нелепо и эфемерно. — Мы дали тебе шанс, — печально сказал Делер, — ты сам виноват. Держите его! Моранж не успел среагировать, когда на него налетели, прижимая руки и ноги к кровати, перевернули на живот, ткнули носом в подушку, давя на затылок и не давая поднять голову. Он попытался вырваться, но кто-то надавил коленом ему на спину и пока чьи-то руки стягивали с него штаны, на лицо упало покрывало и тихий голос Мутона посоветовал: — Не ори, не то мелкие сбегутся. Первый удар скрученным полотенцем был тяжелым и глухим. И даже почти неболезненным. Но за ним прилетел второй, третий, такие же тяжелые, крепкие, наливающиеся тяжестью уже потом, не в момент основного удара. Пьер пытался вырываться, дергаться, уворачиваться, но чьи-то крепкие пальцы вжимали его лодыжки и запястья в кровать, а острые концы «морковок» раз за разом опускались на его задницу, впечатывая в нее повторяемое кем-то снова и снова: — Не воруй у своих! Не воруй у своих! «Это не я!» — Хотелось закричать Пьеру, но он не мог, боялся открыть рот, потому что вместе со словами могли вырваться и слезы, а он не мог позволить себе снова плакать. Не при них, не при Мутоне, не тогда, когда он не был виноват. Из-за покрывала он не видел тех, кто держал его, не давая вырываться. Но помнил, что рядом на кровати сидел Ле Керек, которому он так доверчиво уступил место, подвигаясь. Он не знал, кто со всей силы опускал полотенце на его, наверное, уже алую от ударов задницу, хотя таких было человек пять, не меньше, но перед внутренним взором стоял только Корбен, сворачивающий края полотенца. Плевать на Мутона, Иллуза, Делера и остальных. Они были случайные, проходящие мимо, толпа, массовка. Моранж опять неосторожно доверился, подпустил к себе так близко, позволил расслабиться и поверить, что даже здесь у него могут быть друзья. Интересно, а Леклер среди кого? Среди тех, кто держит, или среди тех, кто бьет? — Заканчивайте тут, сейчас мелочь вернется и Роже. По заднице прилетели последние пять ударов и все тот же голос над головой наставительно прогудел: — Запомни, Моранж, у своих воруют только крысы, а мы крыс не терпим! И тонкий шакалий шепот Мутона: — Не воруй у своих, Моранж! Руки, ноги и шею отпустили. Со спины исчезла тяжесть чужого тела, а покрывало заботливо накинули на пылающий зад, скрывая его позор от чужих глаз. Моранж продолжал лежать лицом в подушку и не шевелился. Он чувствовал себя канатоходцем на леске — одно малейшее движение и все развалится, стекло рухнет, и он вновь нарушит обещания, которые давал себе раньше: не плакать, не чувствовать, не проявлять слабости. Он позволил себе пошевелиться только часа через два, когда все обитатели спальни давно уже уснули. Медленно натянул штаны на ноющий от боли зад. Это было не так больно, как розга, не больнее синяков после драки, но несправедливость умножала ее в несколько раз. Моранж медленно перевернулся на бок, подтянул колени к груди, сворачиваясь в маленький уязвимый клубочек. Аккуратно, миллиметр за миллиметром он приподнимал стекло, боясь опять разбить его неосторожным движением. Горячие слезы стекали по щекам, но дыхание было ровным, без всхлипов. Все в порядке, это просто эмоции… Сейчас его никто не видит, поэтому можно безопасно избавиться от этого балласта. Он потерял друзей, но обрел врага. Это не страшно, это нормально, это бывает у всех. Немного мести и больше никакого доверия. И все снова станет как прежде.