La Cage aux rossignols

На ужин Леклер не пришел, из чего Моранж мрачно заключил, что Роже все-таки воплотил свою угрозу в жизнь. Ле Керек, увидев, что воспитатель пришел сам и с явным удовольствием принялся за ужин, печально вздохнул и начал заворачивать в салфетку бутерброд. Корбен молча протянул ему свой, чтобы сложить их масло к маслу, и не испачкать карманы. Еду из столовой выносить запрещалось, и, если кто-нибудь из воспитателей или мадам Мари заметили бы это, нарушитель пополнил бы собой ряды тех, кто работал в прачечной до конца месяца, хотя это была тяжелая работа и гоняли туда только учеников из старшего класса. — Зато чай весь твой, — невесело пошутил Корбен, вяло ковыряясь ложкой в тушеном рагу. Теоретически в овощах должно было быть еще и мясо, во всяком случае — в порции Роже, который ел с завидным аппетитом, оно было. — Угу, — мрачно согласился Ле Керек, — но что-то меня это не слишком радует. Надеюсь, Леклер не сильно обиделся. — Если и обиделся, то не на тебя. А вообще, Роже оборзел вкрай! Что ему это полотенце, голых жоп не видел? Моранж, давай ему спичками замок забьем? Пьер оторвался от ковыряния собственного ужина и пожал плечами. Затея была слишком мелкой и глупой, чтобы тратить на нее время. — Лучше какой-нибудь гадости в одеколон подлить, это интереснее, — предложил он. Глаза Корбена и Ле Керека загорелись опасным восторгом. Одеколон у Роже был с ярким спиртовым запахом и, к тому же, желтого цвета. Моранж прекрасно знавший, какая конкретно жидкость пришла им на ум, незаметно спрятал улыбку и продолжил ужин. Когда мальчишки вернулись в спальню, Леклер уже лежал в кровати, с головой завернувшись в одеяло. Роже, что интересно, никак не отреагировал на это нарушение дисциплины, раздавал привычные вечерние команды, торопя подопечных ко сну. Ле Керек постарался незаметно подойти к другу и тронул его за плечо: — Леклер, ты что, спишь уже? Мы с Корбеном тебе по бутерброду скинулись! Леклер никак не отреагировал, вызвав у Моранжа смутное беспокойство. Он никогда не укутывался в одеяло с головой, да и дышал во сне он иначе — глубоко и присвистом. — Ле Керек, забыли, где ваша кровать? Живо в постель! — Да, месье! — Отозвался Ле Керек и незаметно сунул бутерброд в тумбочку. Спальня привычно погружалась в вечернюю рутину. Мальчишки разошлись по кроватям, Роже проверил окна, посчитал их по головам, рявкнул на шушукающихся и хихикающих малышей и выключил свет. После купания, дети обычно всегда засыпали быстро — лень было шалить, когда под щекой хрустела чистая свежая наволочка, простыня уютно пахла порошком, было тепло и комфортно. Это уже потом, когда постель измажется грязными пятками, помнется, потеряет тонкий запах чистоты и свежести, уже можно будет с чистой совестью курить в кровати, швыряться подушками и прыгать на тонких матрасах. Пьер лежал и вслушивался в эту тишину, пытаясь понять, что не так и почему сон не идет. Уже отбубнели свое старшие, выключил свет в каморке Роже, сладко сопели разморенные ужином и горячим купанием мелкие, а он все никак не мог расслабиться и уснуть. Моранж тихо повернулся на бок, глядя на свернувшегося калачиком Леклера. Тот так и не вылез из одеяла, даже щелочку себе не оставил. Еще и продолжал дышать также странно: часто, поверхностно, будто… Пьер подскочил на своей кровати, осененный догадкой, и резко сдернул одеяло с Леклера. Тот вздрогнул, будто бы лишился своей последней защиты. Друг лежал, свернувшись в комочек, подтянув колени к груди, и засунув в рот уголок подушки. Моранж сразу понял зачем — чтобы не было слышно всхлипов. Его лицо было красным от духоты и мокрым от слез. — Вставай! — Решительно шикнул на него Пьер, пока Леклер еще не сообразил, что к чему, и не успел снова закрыться в свой кокон. Он цепко схватил его за плечо и решительно дернул, поднимая с кровати, — пошли! На удивление, Леклер не сопротивлялся. Послушно, двигаясь как механическая игрушка, он поплелся за Моранжем на заплетающихся ногах. Эта безвольная покорность поразила Пьера, как и то, что Леклер продолжал давиться слезами, не давая себе воли, даже чтобы громко всхлипнуть. Он затащил его в туалет и тонкой струйкой пустил воду, чтобы кран не загудел и не разбудил остальных. Практически насильно заставив Леклера нагнуться, он принялся умывать его холодной водой и только тогда тот начал проявлять эмоции: вздрогнул, сжался, взглянул на Моранжа испуганными черными глазами. — Что случилось? Он обидел тебя? — Мягко спросил Моранж, аккуратно кладя руку Леклеру на плечо. За все те месяцы, что он прожил здесь, Леклера никогда не наказывали. По крайней мере поркой. Пьер смутно представлял, что Роже мог устроить другу, что тот вел себя так странно, так непохоже на себя. Отстегал полотенцем? Ну, не унизительное стояние без трусов и не купание в холодной воде так повлияли на него? Но Леклер отшатнулся, затряс головой, попытался отойти, избегая прикосновения: — Нет, ничего! — исступленно зашептал он, — ничего, Моранж, он ничего не сделал мне! Честное слово! Все в порядке! И это было практически явным доказательством, что все не в порядке. Пьер нахмурился, оглядываясь на темную дверь спальни. По лицу Леклера бежали слезы, он смотрел на дверь с таким ужасом, будто оттуда вот-вот появится чудовище. Понимая, что это даже выглядит глупо, Моранж забаррикадировал дверь шваброй. На то, чтобы ее вышибить хватило бы совместных усилий Бонифаса и Пепино, но Леклера эта, похоже, успокоило, он хотя бы перестал трястись. — Леклер, — Моранжу никогда не приходилось еще успокаивать кого-то. Успокаивать вот так, по-настоящему, когда важно каждое сказанное слово, когда надо проявлять сочувствие, разделять чужое горе, принимая на себя его часть. Леклер продолжал плакать, но уже как-то иначе — обреченно, — посмотри на меня! Он бил тебя, да? Скажи, и я устрою ему такую сладкую жизнь, что суп с дерьмом ему в мечтах будет сниться! Он… Неожиданное понимание что может сделать взрослый воспитатель с голым мальчишкой в душевой обрушилось на него как ведро ледяной воды. Моранж почувствовал, как ему не хватает воздуха, он вцепился побелевшими пальцами в руки Леклера, пытаясь удержать себя, потому что пол будто бы накренился и закачался. Словно, почуяв его понимание, Леклер затряс головой и заговорил быстро-быстро, глотая слова и умоляюще глядя ему в лицо огромными из-за темноты и страха зрачками: — Нет, нет, все не так! Ты неправильно понял, Моранж! Он ничего не сделал! Я не педик, слышишь? Он просто трогал меня и все! Я не педик, честное слово! — Трогал… тебя… — слова приходилось выдавливать из себя силой. Пьер смотрел на дрожащие губы Леклера, усилием воли заставляя себя стоять ровно, потому что сейчас нельзя было проявлять слабость — его опора нужна была Леклеру, который явно держался на ногах еще хуже, чем он. Уложить в голове происходящее не получалось. Так не бывает. Вернее, бывает, но не здесь, не с ним, не с Леклером, с другими… — почему ты молчал? Надо что-то делать, надо сказать кому-нибудь, сообщить в жандармерию, надо… — Нет! — Практически выкрикнул друг, что в темной тишине туалета прозвучало особенно громко. Моранж почувствовал, как затряслись его пальцы, Леклера начало колотить, будто у него началась истерика, — нельзя! Пожалуйста, Пьер, не говори никому! Они же узнают… Они мне жизни не дадут, Пьер, а я не педик, слышишь, я нормальный! Он меня трогал, но мне не нравилось! Слышишь, я нормальный! Не говори, я все что хочешь для тебя сделаю! Хочешь, я… я… я могу… Моранж не знал, что Леклер собирался посулить ему, но подсознательно понял, что это что-то страшное. Что-то, что окончательно сломает Леклера, что вырвет их дружбу на корню, даже будучи просто произнесенным, не говоря о том, что исполненным. Повинуясь мимолетному натию, он вскинул руку, закрывая мальчику рот и не давая произнести страшное обещание. — Молчи! Я никому не скажу, обещаю! Не надо мне ничего, молчи! Тише, иди сюда… Я никому ничего не скажу, даю слово… — Пьер никогда никого не обнимал кроме матери. Никогда не гладил никого по спине, пока ему горько рыдали в плечо. И никогда еще никого так сильно не ненавидел, как Роже в тот момент. Предыдущие контры с Мутоном и месье Нелье казались теперь далекими и безопасными, блеклыми. И даже стекло не могло сейчас спасти его от этой ненависти, от этой горечи, которая со словами «Я не педик, он только трогал меня, честное слово, Моранж…» кольцами укладывалась в глубину его сердца.