La Cage aux rossignols

Самодельное устройство Ле Керека не внушало особого доверия. Резинка, противовес, какая-то сложная система веревочек… — Это я у старших попросил! Картинку из учебника, — хвастался он, — смотрите: ручка двери опускается, резинка соскальзывает и выпрямляется, чернильница подпрыгивает и летит в стекло! Называется «растяжка»! Уверен, папаша Максанс от страха наделает в штаны! Моранж критически посмотрел на растяжку, смутно представляя себе принцип ее работы. Ле Керек, одержимый жаждой мести за потерянные сигареты и засвеченный тайник, проявил удивительную изобретательность и прилежность. На собственную конструкцию он смотрел с такой отеческой гордостью, будто бы сам ее изобрел. — А разве ее не будет видно? — Наивно спросил Корбен, облизывая пухлые губы. Понимания в его глазах было еще меньше, чем обычно. — Так я ее изнутри прицеплю, как ее будет видно! — возмутился Ле Керек. — Хорошо придумано, — оценил Моранж, — вот только если ты ее прицепишь изнутри, то как выйдешь из его каморки? Будешь сидеть там под кроватью, пока папаша Максанс не поймает тебя с поличным? Думаю, в этот раз он не будет столь снисходителен, и кому-то ой как влетит! Корбен мелко захихикал, глядя как лицо Ле Керека тут же посмурнело. Впрочем, тот не собирался долго думать, мгновенно найдя нужное решение. — Приемная! Я установлю ловушку там! Папаша Максанс туда регулярно заходит! А вылезти можно будет через окно, если кто-то из вас постоит на стреме! — Не, я на такое не подписываюсь, — сразу открестился от сомнительного предложения Моранж. Он уже постоял сегодня на стреме, пока Леклер вылезал через то самое банное окошко, а потом перекидывал ему через внутренний забор — мешок с припасами. Прощание вышло очень стянутым и сумбурным — Леклер сбежал сразу после утренней поверки, и ему нужно было успеть найти убежище до того момента, как его хватятся на обеде. — Я постою, — тут же вызвался Корбен, — кстати, Моранж, а где Леклер? — В спальне, наверное, — пожал плечами Пьер. Он, почему-то, не чувствовал себя обиженным или одиноким, как будто его рассудок еще не принял тот факт, что он больше не увидит друга. Он ждал этого холодного, сосущего чувства, потому что это бы означало, что Леклер был ценен для него. Разве можно тосковать по человеку, который тебе безразличен? Но почему-то тоска не приходила, словно Леклер не был ему другом. Моранжу очень не хотелось признавать, что, оказывается, он настолько черствый. А может во всем виновато стекло? Оно глушит в нем не только страх, стыд и боль, но и другие, на самом деле нужные, вещи? Корбен и Ле Керек ушли монтировать ловушку, а он, пользуясь тем, что Роже уже вроде как не воспитатель и следит за ними спустя рукава, поднялся в спальню и прилег на кровать Леклера. Если бы у него был свой особенный запах, например, как у мамы, Моранж сохранил бы какую-то его вещь, чтобы снова погружаться в атмосферу, где Леклер не убежал, а все еще рядом с ним. Но увы, Леклер пах, так же как и все остальные мальчишки — хозяйственным мылом, едой из столовой, затхлым запахом сырой штукатурки. Из размеренной полудремы его вывел звон колокола. Моранж подскочил с кровати, разрываемый сразу двумя противоположными эмоциями: беспокойством, что Леклера поймали и радостью, что он все-таки остался. Крыло интерната загомонило, загудело, встревоженное, как пчелиный улей. Откуда-то с улицы слышно был как орет директор: «Общий Сбор! Все во двор! Общий сбор!». Моранж выскользнул из спальни, чтобы незаметно влиться в толпу. Он по себе помнил, что, когда их строят во дворе, не так-то и просто охватить глазами всех. Возможно, это не по Леклерову душу… На улице было хмуро и пасмурно, будто бы с неба опустилось облако, укутывая неприветливые стены интерната во влажную, сероватую морось. Ноги моментально покрылись мурашками от холода. Возле директора стоял какой-то незнакомый месье в старом, когда-то бежевом, длинном плаще. У него был нелепый полосатый шарф, яркие черные брови, сильно выделяющиеся на гладком выбритом лице, и блестящая забавная лысина. Моранж даже пожалел, что он невысокого роста — было очень интересно, отражается ли в ней потолок или нет? — Яйцеголовый! — Радостно воскликнул Ле Керек, привычно прячась в толпе. Кто-то захихикал, ожидаемо вызвав сердитый окрик Шабера: — Молчать! Закрыли рты! Отставший от остальных Корбен немедленно получил подзатыльник, попав ему под горячую руку. Моранж мысленно поморщился. История повторялась — болтал Ле Керек, а огребали за него другие. Пьер встал как всегда с краю, стараясь быть незаметным, и сунул ладони под мышки. Всеобщее внимание было сосредоточенно на незнакомом месье: тот явно чувствовал себя не в той тарелке, а дети это чуяли также, как собаки чуют страх. — Я собрал вас всех по причине того, что папаша Максанс стал жертвой подлого акта… — начал нагнетать обстановку Рашен. Зато это не про Леклера, уже хорошо. Пьер нашел глазами Ле Клера, чтобы убедиться, по еле заметной улыбке, затаившейся в уголках его губ, что это тот самый подлый акт, к которому он написал сценарий. Мальчишки слушали Рашена без особого интереса. Угрозы, подлые акты, сейчас он вволю сгустит краски, а затем опять начнет пытать… Моранж, как и остальные, сосредоточил свое внимание на новеньком. Тот явно пытался казаться серьезнее и грознее, но никак не мог определиться, как ему встать: скрестил руки на груди, опустил, спрятал за спину, как это делал сам Рашен, опять опустил. Это выглядело довольно забавно. — Месье Матьё, подойдите! — Забирая у Шабера журнал, велел Рашен, — месье Матьё — ваш новый педагог! Его счастье, что он с вами еще не знаком. «Этот? Его сожрут в первые два дня!» — Подумал Пьер, ощущая острую смесь облегчения и досады. Лучше бы воспитателем поставили Шабера. Мальчишки его уважали и боялись. А этот… Месье Лангуа только без очков и лысый. — Яйцеголовый! — Тут же прилетела дразнилка из толпы. В этот раз не Ле Керек. Видимо, не один Моранж сделал соответствующие выводы. Месье Матьё обиженно дернул бровью, но Шабер с Рашеном практически одновременно рявкнули над строем: — Тихо! Рашен дождался тишины и внимания и медленно, давая каждому осознать всю затаенную угрозу фразы, сказал: — Он сможет непредвзято указать, кто будет наказан первым. Вот скотина! И дело было не в том, что назван мог быть любой и каждый сейчас висел над пропастью на волоске. Рашен ощущал их страх и упивался им как жадная ненасытная пиявка. Это было подставой — гнилой и гадкой. Месье Матьё от неожиданности едва не уронил журнал, обломав директору кайф, поскольку тем самым вызвал волну смешков, сбившей нужную волну настроения. — Наугад? — удивился яйцеголовый, открывая список фамилий. Моранж почувствовал, как по плечам пробежал холодок страха. Он вполне мог тыкнуть в середину списка и назвать самого Пьера. С другой стороны, карцер — это не порка. Ночь можно и перекантоваться, может это и к лучшему. Когда начнут искать Леклера, его не будут допрашивать… — Бонифас! Вот кретин! Он начал с начала списка! Конечно, ситуация была подстроена и спровоцирована директором, но мальчишки, словно единый организм, сгенерировали волну антипатии к Матьё, что тот даже немного побледнел и отступил на шаг назад. Бонифас был в числе младших, к тому же одним из самых безобидных детей. После карцера он плакал во сне и видел кошмары. — Ну держись, яйцеголовый, — услышал Пьер негромкую, но очень мрачную угрозу Делера, — тебе у нас не понравится. Хорошее вышло знакомство… Зато Леклера пока не хватились!