La Cage aux rossignols

— Ну что, Моранж, командуй! — Крикнул кто-то с задних рядов и аудитория весело загалдела. Пьер надул воображаемое пузо, нахмурил брови и принялся бегать вдоль стола, имитируя семенящую походку месье Матьё. — Тише! Тишина! Моранж остановился перед скелетом и погрозил ему пальцем: — Тише, месье! Это и вас касается! Вы же в классе! Мальчишки расхохотались, кто-то засвистел и захлопал. — И бровями, бровями подвигай! — Но Пьеру уже надоело дурачиться и он, отмахнувшись, пошел к доске, наконец, воплотить свою маленькую мечту — что-нибудь нарисовать. Доска — вот это огромное пространство для творчества, которое по какому-то недоразумению использовали для формул, орфограмм и домашнего задания. А ведь есть целых три выбора цвета мелков, но мелки, как и вся доска — были вотчиной учителей. Моранж замер на секунду, ощущая то самое волнующее чувство художника, который кладет на холст первый мазок, или писателя, открывающего пустую первую страницу. Что бы нарисовать? Как назло — возможность выпала, а в голову ничего не шло. Наконец, идея пришла и повела за собой руку, вырисовывая овал лица, ежик проплешин, сердитые запятые бровей, открытый в удивленном крике рот. Весь мир с интернатом и одноклассниками отошел на задний план. Внезапно в классе стало тихо, и эта тишина отрезвила Моранжа, заставив обернуться. У дверей стоял Матьё, почему-то с Ле Кереком, но у Пьера не было времени задуматься над этой несостыковкой. Он пытался понять, за что ему влетит сейчас: за то, что «не доказал», за карикатуру или за истраченные мелки? Но Матьё не выглядел рассерженным или оскорбленным. Наоборот, подошел, встал, склонив голову и оценивая рисунок. Моранж подобрался: в угол или сразу к Шаберу? Какой учитель простит такую дерзость? — Недурно, — заметил он и обернулся к классу, ожидая поддержки. Мальчишки настороженно молчали, не зная как реагировать и чем им обернется согласие с точкой зрения воспитателя, — но кажется, я могу лучше. Матьё деловито отобрал у Моранжа мелок и за плечо развернул его лицом к классу: — Так, встаньте в профиль… Да, в профиль, — он чуть приподнял голову Пьера за подбородок и деловито зашуршал мелом по доске. Моранж видел как мальчишки с интересом следят за рисунком и ему тоже очень хотелось посмотреть, что же там нарисовал учитель. Он попытался скосить глаза, повернуть голову, но Матьё опять поймал его за подбородок, поворачивая лицо к классу. Одноклассники захихикали. «Вот точно гадость какую-то малюет!» — Подумал Пьер, которого разрывали противоречивые желания: любопытство и привычное равнодушие. — Вот так! Добавим улыбку гордеца! — Деловито сказал Матьё, чиркая мелом. Мальчишки засмеялись громче, — теперь все готов! «Улыбку? Разве я хоть раз улыбался при нем?» — Озадачился Моранж, разворачиваясь к доске. Карикатура действительно вышла похожей, заставив Пьера на секунду позавидовать учителю. Не в пример лучше его собственной. — А да, забыл! — Беря красный мелок, сказал воспитатель, — такой гордый нос! И он пририсовал картинке красный клоунский нос. Пьер замер на секунду, ошарашенный догадкой — это был намек. Намек на то, что Матье понял. Понял, что он притворяется, что надевает маску Красавчика. Но как? Ведь раньше никто не замечал! — Ну вот, — добродушно сказал учитель, отряхивая руки от мела, — теперь можете сесть. Моранж озадаченно (и все? Даже в угол не поставит?) вернулся на свое место и сел. Он был растерян и не знал как реагировать. Очарование Красавчика было его тайным оружием, универсальной маской. Она могла работать или нет, но никто никогда не видел сквозь нее. — А я попрошу каждого, — вещал тем временем Матьё и, что интересно, его все увлеченно слушали, — чтобы лучше познакомиться, написать на листке свое имя, свой возраст и профессию, которую он бы выбрал для себя. «Профессию? Интересно, а кем бы я хотел стать?» — Удивился про себя Пьер. Он никогда не задумывался об этом. Великим преступником? Знаменитым разведчиком? Кем бы он хотел стать? Почему-то в голову пришел самолетик месье Моро и Моранж, подумав, решил, что это солидная профессия. «Пилотом самолета-истребителя». Хотелось еще добавить что-нибудь, например «непобедимым» или еще что, но Пьер решил, что лучше он поскромничает. Не стоит привлекать к себе внимания, если уже в первый же день Матьё все понял про Красавчика. А если он узнает про стекло? Сдавал листок Моранж со смешанным жадным любопытством: а что подумает месье Матьё, когда прочитает его запись? Впечатлится? Или пожмет плечами? Пожалуй это было первое на его памяти задание в интернате, когда каждый из присутствующих был заинтересован в ответной реакции на свою работу. Мальчишки делились впечатлениями и шушукались. — Ты что написал? — Спросил Пьера Ле Керек. Моранж только таинственно улыбнулся: — Секрет. — Ой, ладно тебе. Итак все знают, что ты написал, — затрясся в еле сдерживаемом смехе Корбен, — клоуном! Ле Керек тоже засмеялся и Пьеру пришлось тоже выдавливать улыбку. Они не поняли того сообщения, которое на самом деле было зашифровано в рисунке. Ну, и хорошо. — А почему ты не у Шабера? — Спросил он, обрывая смех. Ле Керек замер и помрачнел. Моранж ощутил легкое удовлетворение от этого. Одно дело — смеяться над ним по науськиванию учителя, а другое — вот так дразниться. — Мы договорились с Матьё. Моя ловушка сработала слишком сильно. Она выбила стекло, и осколок попал Максансу в глаз, — хмуро сказал он, — Матьё сказал, что не расскажет директору, если я буду помогать ухаживать за стариком в медпункте. — Ты думаешь, он сдержит слово? — Удивился Корбен. Когда он удивлялся, то очень становился похож на небольшого бычка. — Не знаю, а вдруг… Кстати, там Леклера директор поймал… Кажется, он опять пытался сбежать, ты знал, Моранж? — Сбежать? — Ахнул Корбен.— Вот жук! И нам не сказал! — Нет, не знал, — помедлив ответил Пьер. Если Леклера поймал директор, то дела плохи. Вот почему он не послушался и не остался? Роже же уехал! И этот Матьё вполне терпимый, — не слышал, он его бил? — Слышал, — хмуро подтвердил Ле Керек, — бил. Моранж обреченно прикрыл глаза. Директор лупил ремнем. Жестоко и со всей силы. Так, что потом не оставалось живого места без синяков. Задница болела почти целую неделю и сидеть на твердых лавках интерната становилось совсем невыносимо. — Одолжите полотенца? — спросил Пьер. Был бы здоров папаша Максанс, можно было пойти в медпункт и попросить таблетку от головы. Она бы немного приглушила боль и помогла уснуть. Но только сейчас Максансу было явно не до них. — Без проблем, а зачем? — Удивился Ле Керек. — Увидите, — таинственно ответил Моранж, — и нужно будет постоять на стреме, пока я ворую таз у мадам Мари.