La Cage aux rossignols

      «Он вечно игнорировал правила и забирался на крыши!». Странно, но какого-то ожидаемого ажиотажа не было. Не приезжали флики опрашивать свидетелей, не скандалили попечители, просто ограничившись скупым телефонным звонком, даже Рашен не изображал скорбь. Как будто смерть одного из воспитанников была обыденной и привычной. Всего лишь несчастный случай.       Пьер боялся, что за ним придут. Ему даже приснился сон: расследование, люди в траурных одеждах, ажаны, опрашивающие всех и каждого, ниточка за ниточкой распутывающие клубок тайны: почему Мутон бросился с крыши? Потому что у него отняли последнее, что было ему дорого в этой жизни. А кто это сделал? Пьер Моранж.       «Мутон любил рисковать…». Также равнодушно, как и его переезд из спальни младшего класса в старший, мальчики приняли и смерть Мутона. Все знали его любовь к высоте: дай только волю и Мутон с кошачьей грацией вспархивал на все мало-мальски высокие места. Забор, подоконники, крыша… Пьер и сам не раз видел его летом, валяющимся на скате, вальяжно подставляющего лицо солнечным лучам. Мутон уходил туда думать и грустить.       — Надо быть совсем отбитым, чтобы в дождь, в январе полезть на крышу. Ничего удивительного, что он сорвался. Несчастный случай.       Пьер ожидал, что хотя бы Детуаль будет горевать о бывшем друге, но светловолосый крепыш не выказывал даже намека на печаль. В те редкие моменты, когда Моранж встречал его в школе, он был все также центром своей небольшой компании, фыркал, закатывал глаза, острил, как будто Мутона никогда не было в его жизни. Как будто их ничего не связывало.       Если закрыть глаза, воображение охотно рисовало Моранжу события того вечера. Вот счастливый, окрыленный Мутон с узлом своей постели входит в новую спальню. Он полон надежд и ожиданий — как же, теперь он будет вместе со своим другом. Тем, кому он отдал свое сердце, ради которого не подпустил к себе больше никого.       Пускай в последнее время их отношения ухудшились, но теперь у Мутона будет шанс все исправить. Вернуть то, что было до. Вот только клин, вбитый Моранжем, оказался глубже, чем он предполагал. Утраченное доверие уже не вернуть. Когда он это понял?       Перед внутренним взором Пьера с кошачьего лица Мутона медленно сползала улыбка. Несправедливо оболганный, он, наверное, пытался объясниться, оправдаться. А Детуаль доходчиво объяснял ему, что с предателем у него не может быть общих дел. Небось на всю спальню объявил его вором и крысой. Не исключено, что старшие разложили его, как и самого Моранжа разложили когда-то свои. Держали за ноги и за руки, пока лучший друг крутил «морковку» из полотенца?       Когда пришла его очередь отбывать коллективное наказание, Пьер воспринял это с каким-то внутренним удовлетворением. Справедливость торжествовала даже тогда, когда его преступление оказалось скрыто от всего мира. Это было правильно.       «Это была жестокая и опасная шутка. Ты мог отравить его. И даже убить. Понимаешь, Моранж?»       Теперь да. Теперь Моранж понимал это — что значит убить. Он чувствовал себя так, будто лично вывел Мутона на край крыши и толкнул его. Смотрел, как он падает — медленно, но неумолимо. Как ударяется затылком о каменные плиты внутреннего дворика, как тело подбрасывается от удара, как дождь капает на мертвое лицо Мутона и Шабер бережно накрывает его простыней. Преступник.       — Что с тобой происходит? — спросил Леклер, — ты какой-то потерянный в последнее время.       Странно, что даже он, тот единственный, который знал, кто действительно подтолкнул Мутона к краю крыши, не говорил об этом. Не обвинял. Не смотрел с презрением, а наоборот — с беспокойством пытливо заглядывал в лицо Пьеру. Как будто бы Моранж не был виноват. Наверное это потому, что Леклер был слишком добр, чтобы осознать, что именно поступки Пьера убили Мутона.       — Коллективное наказание, мне сегодня в карцер, — нашел отговорку Моранж. Расхожая, где-то прочитанная, фраза про грызущее чувство вины оказалась ложью. В его случае это было похоже на падение в бездонную пропасть: когда в животе все сжимается от страха, ты растерян, дезориентирован и одновременно мечтаешь, чтобы полет кончился, но и страшишься удара о землю.       — Рано или поздно директору надоест, — пожал плечами Леклер, — кстати, ты же хотел нацарапать свое имя! Не забудь гвоздик. Хочешь, я попрошу для тебя спички? Яйцеголовый не проверяет карманы.       — Может быть, — равнодушно пожал плечами Пьер. Он не считал себя достойным света в карцере. Да и идея оставить свое имя на досках старой тюремной кровати давно потеряла для него свою привлекательность. Послабления — они не для преступников.       — Месье? — из коридора, деловито прижимая к себе кожаный портфель, семенил воспитатель. Выглядел он почему-то очень довольным, как будто провернул какую-то забавную шалость и его не поймали, — почему вы не в спальне? Решили не идти на ужин?       — Простите, месье, мы уже идем, — улыбнулся шутке Леклер. Пропустить ужин! Ну, вот еще!       — Месье Моранж, задержитесь! — спохватился Яйцеголовый. Пьер, хмуро сунув руки в карманы, притормозил. Не потащит же Матьё его в карцер без ужина? Он слишком добрый для этого. Хотя, если уж на то пошло, то Моранж заслужил. Ночь в карцере — слишком мягкое наказание для него.       — Я скажу это всем на вечерней поверке, но вам, думаю, приятнее будет узнать обо всем сейчас. Я договорился с директором и он отменил коллективное наказание, — широко улыбнулся воспитатель, кладя ему руку на плечо, — вам не нужно будет сегодня идти в карцер! Разве это не прекрасно?       Пьер ошарашенно поднял на него глаза. Он не мог поверить. Откуда-то изнутри поднималась глухая волна злобы и ненависти на Матьё, на его сияющую улыбку и довольный вид. Он сделал это специально. Видимо Моранж настолько ужасен, что даже не достоин того, чтобы хоть как-то понести наказание, чтобы искупить свою вину. Проклятый Матьё лишил его даже этого.       — Поторопитесь, Моранж, а то опоздаете на ужин! — жизнерадостно похлопал его по плечу воспитатель и деловито зашуршал к лестнице, напевая какую-то мелодию себе под нос. Пьер обреченно закрыл глаза, как никогда осознавая, что Леклер прав. Он совсем потерялся.       Ночью он лежал на кровати, бездумно пялясь в потолок и слушая прерывистый шепот Ле Керека. Тот в последнее время тоже был «потерянный». Не придумывал новые забавы, ходил задумчивый и грустный.       Матьё отправил его в качестве наказания помогать с уходом месье Максанса, а тяжелое состояние больного сильно сказалось на самом мальчике. Постоянно наблюдая результат своих действий, Ле Керек снова и снова испытывал стыд и боль за свой поступок.       — Уж лучше бы я сам лежал там с этой раной в глазу, — глухим шепотом рассказывал он, — когда папаша Максанс засыпает, он перестает сдерживаться и начинает стонать. Это он при мне терпит. Он стонет и даже не просыпается. Как же должно быть больно, чтобы даже не проснуться?       — А что говорит врач?       — Ему становится хуже. Горячка… — Ле Керек перевернулся на бок, накрываясь с головой одеялом. Его шепот зазвучал глуше и надрывнее, — говорит, что мы безнадежные. А Максанс нас защищает. И меня тоже. А ведь это я…       Голос Ле Керека дрогнул и стих. Пьер слышал, как он пытается восстановить дыхание. Рядом шумно выдохнул Корбен.       — Это слишком жестоко отправить тебя туда, — глухо сказал он, — уж лучше порка. Отболело — и забыл.       Ле Керек некоторое время молчал, а затем еле слышно выдохнул:       — Жестоко, но справедливо.       Пьер закрыл глаза, мысленно соглашаясь с ним. Жестоко, но справедливо. Когда Максанс поправится, Ле Кереку станет легче. Может ему и сейчас проще от того, что он вынужден раз за разом приходить к медпункту, искупая свой грех. А Моранж? Его лишили даже этого.       «Но ведь это просто!» — голосом Ле Керека подсказал ему его внутренний голос, — «Ты можешь напроситься на наказание сам».