La Cage aux rossignols

      Моранж не знал, кто был первым автором песенки-дразнилки про Яйцеголового. Возможно, как и всегда, это было коллективное творчество всех воспитанников. Песню про месье Матьё отличал довольно легкомысленный мотивчик, относительно небольшое количество нецензурной лексики (что было на самом деле весьма показательно – песня про Рашена была полна различных анатомических деталей, а также подробных инструкций, куда директору стоит пойти и что с ним там будут делать), и бурный энтузиазм при исполнении. Пьер чаще всего просто насвистывал мелодию, которая цеплялась на язык как репей на шерстяные брюки. За ним ее подхватывал Леклер, а если в дело вступал Корбен со своей гармошкой, то буквально в течение пяти минут вокруг собиралась толпа брызжущих энтузиазмом исполнителей. Вся прелесть была в том, чтобы успеть прогорланить три куплета до того, как появится Матьё или кто-то из учителей.       Воспитатель явно про песенку был наслышан, но в отличие от Роже или Рашена, устраивающих утомительные разборки, никаких санкций не предпринимал. Благодарные мальчишки оценили его чувство юмора, и слово “идиот” было заменено на мягкое “дурачок”, а из общего текста убран куплет, про кошачьи яйца.       Впрочем, как это всегда бывает, Матьё поймал их на горячем именно в тот момент, когда от него этого не ожидали. Мальчики как раз готовились ко сну, когда случилась Великая Битва Подушками между Правой и Левой частями спальни. Те, кто постарше, сходились стенка на стенку, а Моранж и компания не рискнули лезть в общий замес и просто болели за своих, подбадривая свистом и кричалками. Потом Ле Кереку пришла в голову мысль накинуть на голову Бонифасу (он спал с противоположной стороны и вполне сходил за врага) одеяло и не начать его щекотать. Бонифас хохотал, отбивался и угрожал, что все расскажет Матьё. Естественно, никто особо не впечатлился его угрозами, а Ле Керек, победно оседлав ком из одеяла и Бонифаса, радостно завопил песню, которую тут же подхватили все те, кто в данный момент не отстаивал с подушкой честь спальни. И именно в этот момент в комнату зашел Матьё.       Пьер не раз наблюдал, как впереди воспитателей идет тишина. Было в этом что-то жутко-волшебное, мистическое. Моранжу с его воображением тишина рисовалась темным туманом с узкими, вьющимися щупальцами, которые летят впереди взрослого, раздвигая детей, и буквально затыкают рты тем, мимо кого он идет. Вот замер и замолчал Рикер, юркнул в кровать Этьен, спешно сделал вид, что он тут не при чем, Ле Керек, показался из-под одеяла осоловевший и испуганный Бонифас… Песня затихала с каждым шагом Яйцеголового, пока не остался один Корбен, сидевший спиной к двери и подыгрывающий сам себе на гармошке.       – Голое колено – голова! – Выдувая из инструмента весьма немелодичные звуки, пел он. Затем Корбен подозрительно замолчал, пытаясь понять, почему стало так тихо, и спросил, – А что я один ору?       Моранжу даже стало его жалко, когда Корбен увидел, кто стоит за его кроватью и внимательно слушает, склонив голову к плечу.       – Ты ведь Корбен, да? – Деловито уточнил Матьё, когда мальчик стремительно поднялся, пряча гармошку за пояс брюк. Яйцеголовый все никак не мог запомнить всех по фамилиям. Этьен и Рикер даже забавлялись намеренно путая его – оба были белобрысыми и стриженными, не мудрено перепутать, особенно если помимо них в спальне тридцать мальчишек. Однако сейчас всем было не до шуток, мальчики настороженно притихли. Матьё все никак не демонстрировал, на что он способен, не показывал силу. Пьер почувствовал, как холодеет внутри – сейчас явно что-то будет.       Корбен нервно сглотнул слюну и ответил привычное:       – Но я не при чем!       – Ты поёшь. – Возразил Матьё очень укоризненным тоном. Что интересно, Пьер не ощутил в этой укоризне обиды или агрессии, скорее это снова было разочарование, но какое-то непривычное. Не из той палитры разочарований, что ему доводилось испытывать. Пьер даже немного подался вперед, опуская стекло и запоминая новую эмоцию.       – Я не пою! – Поспешно сказал Корбен, и это было даже немного смешно – все присутствующие вместе с воспитателем слышали, как он горланил строчки дразнилки. Глупо было отрицать очевидное.       – Поёшь! И поёшь фальшиво! Уши вянут! – Чувствовалось, что возмущение воспитателя было притворным. Кто-то из ребят даже засмеялся, но более опытные продолжали напряженно выжидать, прекрасно понимая, что это еще не конец. – Так, начинай!       Корбен продолжал ошарашенно смотреть на Яйцеголового, не понимая, то ли Матьё шутит, то ли говорит серьезно.       – Я слушаю! Или споёшь на зарядке? – И вот тут даже самые мелкие поняли, что все серьезно, и смех прекратился. – Давай! “Какой ты дурачок лысый!”       Матьё пел забавно размахивая пальцем. Пьеру подумалось, что он явно знал песенку наизусть, потому что мотив поймал сразу.       Корбен нервно облизал губы и повторил за ним:       – Какой ты дурачок лысый… – когда он пел один, было очень хорошо слышно, что Корбен не попадает в мелодию. Пьер даже поразился – а так по разговору было совершенно незаметно, что у него настолько противный голос.       Яйцеголовый, не сводя с него своего пристального взгляда, пропел вторую строку:       – “Ну, и нахрена ты пришел сюда?”       Пьер почему-то подумал, что воспитатель выглядит так, будто именно эта строка звучала для него обиднее всего. Он поджимал губы, его лицо очень странно вытягивалось, а в глазах плескалась горечь. Корбен покорно пропел и ее, в конце уползая вниз, как будто вслед за своим голосом хотел спрятаться куда-нибудь под кровать       – Ты у нас поешь почти гениально! – Не скрывая сарказма, сказал Матьё, поощрительно оглядываясь на притихших слушателей. Мальчишки, легко подхватив его намерение, рассмеялись. Рашен не любил смеха в принципе. Роже признавал его только в ситуациях, подобной этой – когда ему было выгодно, чтобы над кем-то смеялись. Этот смех был неестественным и будто бы отрепетированным. Надо было вступить по команде, но не передержать. Или это вызвало бы ожидаемую волну гнева у воспитателя.       Корбен обиженно насупился, и Леклер, не выдержав его еле сдерживаемой обиды, поспешно сделал шаг вперед, перетягивая одеяло внимания Яйцеголового на себя.       – Месье! Правда, что музыка может звучать в портфеле?       “Вот дурак! Ну, зачем ты напоминаешь!” – с досадой подумал Моранж, дергая друга за пижамную рубашку. Не то, чтобы он боялся возмездия, но кто сказал, что обиженный Матьё будет искать виноватых? Вспомнит про инцидент в туалете, сломанный шкафчик, выволочку от Шабера, разозлится и накажет Леклера. А тот, добряк, и слова не скажет, что он не виноват. Пьера же до сих пор коробило от мысли, что кто-то будет нести наказания за его преступления. Особенно Леклер. Хватит и того, чем это все закончилось для Мутона.       – Она звучит везде. – Сухо отрезал Матьё, прервав его мысли. Он решительно развернулся и прошел сквозь расступающихся ребят к своей каморке, но на полпути остановился и оглядел тяжелым взглядом всех обитателей спальни.       – Предупреждаю! Если еще раз кто-нибудь из вас сунется в мой портфель… – тут он сделал паузу, будто бы силился придумать наказание пострашнее, но видимо не смог быстро это сделать, потому что неловко закончил, – … споёт Рашену! А на прощание – все в койки! Ап! И спать!       Мальчики, решив не испытывать судьбу, поспешили залезть под одеяла. Моранж слышал, как Корбен громко выдохнул и, бодрясь, сказал Леклеру: “И это все? Тюфяк!”. Как будто и не он сейчас бледнел и трясся под непривычно строгим взглядом воспитателя.       Матьё же, видимо, был в куда большем раздрае, чем демонстрировал. Обычно перед тем как выключить свет, он желал подопечным спокойной ночи и ласково гладил по макушке самых маленьких – Бонифаса и Пепино. Сегодня он равнодушно прошел мимо обоих, опустив выключатель. Спальня погрузилась в темноту. Бонифас, сразу смекнувший что к чему, закутался в одеяло и засопел. Пепино растерянно сидел на кровати, будто бы ожидая, что воспитатель передумает и вернется. Моранжу на мгновение даже стало его жалко.       Но вот Матьё отодвинул занавеску и недовольно скомандовал:       – Спим!       Пепино вздохнул и тоже закопался в одеяло.       Пьер привычно смотрел на игру теней в каморке: вот Яйцеголовый снял пиджак, потянулся, устало подвигал плечами, разминая спину, вот отошел от лампы, отчего его голова разрослась на всю занавеску…       Остатки заглушенного тишиной веселья все еще витали в воздухе, вместе с мотивом приставучей песенки. Кто-то негромко насвистывал ее, но дразнилка настолько въелась и прижилась у мальчишек, что даже в тишине комнаты не звучала инородно. Возможно, Матьё был не так уж и неправ, заявляя, что музыка звучит везде. Пьер прислушался, пытаясь понять, кто же это такой смелый…       И с удивлением обнаружил, что мелодию насвистывает он сам.