La Cage aux rossignols

      В карцере было сыро, холодно, темно, неуютно и… неспокойно. Моранж сам не понимал, с чего он взял, что если попадет сюда, то ему станет легче. Не стало. Гнетущее, давящее чувство вины никуда не ушло, наоборот, вне шума и эмоциональных всплесков одноклассников, ощущалось все ярче и острее. Возможно, не стоило дергать черта за бороду… то есть дразнить директора. Во всяком случае, так нагло и дерзко. Взгляд Рашена не сулил ничего хорошего.       Моранж, стараясь не делать резких движений, медленно поднялся с кровати. Он уже исходил свою темницу вдоль и поперек, знал, сколько шагов от стены до стены, а сколько – если идти по спирали. Задница и бедра все еще болели, и будь его воля, Пьер бы вообще не шевелился, но в карцере было холодно, а между болью и теплом Моранж выбирал тепло.       В отличие от целенаправленного взлома шкафчика Матьё, конфликт с Рашеном Пьер не планировал. “На вдохновении!” – как иногда поэтично-неопределенно отзывался о мотивах своих шалостей Ле Керек. Директор пол-урока измывался над Пепино, класс старался не хихикать, глядя как Яйцеголовый тщетно пытается ему подсказывать, а Леклер и Моранж соревновались в искусстве карикатуры. Тут уж стоило признать, что у Пьера действительно директор вышел более похожим на оригинал. Но сам оригинал сходства не оценил. Вовремя почуяв недоброе, Пьер успел закрыться стеклом, отсекая равнодушием все попытки Рашена испугать его или хотя бы опустить глаза вниз. Спокойствие и безразличие, похоже, бесили директора больше всего. И если бы не укоризненно-печальный взгляд Матьё, Пьер бы шагал в карцер с ощущением победителя. И зачем только Яйцеголовый влез со своей помощью? Как будто от уважительного “месье Рашен” остальная часть фразы звучала менее оскорбительно.       Пьер прислонился плечом к стене, отсчитывая кирпичики. Месье Лангуа когда-то задавал подобную задачу. Надо посчитать число кирпичиков по горизонтали, потом по вертикали, а потом перемножить между собой – и он узнает сколько материала потребовалось, чтобы сложить эту стену карцера.       Директор заявился неожиданно. Под вечер. В первый же день. Лязгнул наружней решеткой, открыл двери, запуская в карцер немного теплого оранжевого внешнего света. Пьер с трудом заставил себя не удивляться.       – Наконец-то вы находитесь там, где вам следует быть, Моранж. – Покачиваясь с пятки на носок, сказал директор. Пьер не спорил и молчал, хотя его и подмывало сказать что-то вроде “Вы, я смотрю, тоже, директор!”. Рашен, не дождавшись ответа, медленно двинулся к нему. – Еще когда вас только привезли из жандармерии, я уже знал, насколько порочна и темна ваша преступная душонка. Меня не обдурить наивными глазками и милым личиком. Такие, как вы – опасны для общества. А таким, как я – приходится тратить свое время и силы на то, чтобы держать вас в узде.       Рашен обвел полутемное пространство карцера рукой, как будто именно это и было той самой “уздой”. В полумраке его глаза обрели какой-то опасный и немного фанатичный блеск.       – Не хотите извиниться, месье Моранж? Пока я еще даю вам эту возможность? – Вкрадчиво понизил голос Рашен. Пьеру почему-то вспомнились рыбки в аквариуме в квартире мадам Мартен. Они открывали и закрывали рот, забавно тыкаясь в прозрачные стенки, тщетно пытаясь найти какую-нибудь пищу. Так и директор пытался пробиться сквозь его стекло, чтобы ухватить хотя бы отголосок затравленного страха, смаковать его, насыщаться… Но Пьер, естественно, не дал ему этого.       – За что? – Спокойно спросил он, тряхнув головой, чтобы челка не лезла в глаза.       Одиннадцать. Длина кладки – одиннадцать кирпичей в длину. Теперь осталось посчитать в высоту. Моранж съехал по стене вниз на корточки и тут же об этом пожалел. Воспаленная кожа тут же отозвалась ноющей тупой болью. Пьер прижался лбом к холодной стене, пережидая ее. Пальцы шарили по грубым камням, отыскивая границы кирпичей.       – Наклонитесь и упритесь руками в кровать, – неторопливо наматывая на руку конец широкого ремня, велел Рашен. Стремясь найти брешь в защите Моранжа, он действовал демонстративно медленно. Вытащил ремень, давая рассмотреть ширину, пару раз сложил и щелкнул петлей, пугая звуком, а когда Пьер не отреагировал и на это, голосом полным удовлетворения и какого-то скрытого предвкушения, велел снять штаны. Теперь еще и поза – унизительная и неудобная, – посмотрим, такой ли вы стойкий, каким кажетесь.       Семнадцать, восемнадцать… Роста Моранжа не хватало, чтобы посчитать высоту до потолка. Он запомнил кирпич, на котором остановился, проследил его линию до стены с окошком. Там было достаточно света, чтобы увидеть, где кончается кладка. Двадцать два… Двадцать четыре… Двадцать девять… Округлим, будем считать, что тридцать.       Считать удары Рашена он перестал уже после второго. Прав был Мутон, когда-то сказавший, что Шабер наказывает, а Рашен – бьет. Ремень оглушительно громко жалил по ягодицам, безжалостно захлестывал бока. А когда директор оттягивал руку для следующего замаха, Моранжу казалось, что ремень сейчас лоскутами сдирает с него кожу.       Значит на одну стену ушло триста тридцать кирпичей, а на четыре, стало быть… тысяча… тысяча сколько-то там… Пьер мысленно представил себе доску, мелки и даже месье Лангуа. Представил столбик примера. Четыре на ноль, будет ноль… Четыре на три – двенадцать. Два пишем, один держим в уме… Счет отвлекал его, не давал сосредоточится на боли, а также на том факте, что после наказания не стало легче. Моранж не чувствовал, что получил то, что заслужил. Наоборот, себя было жалко до слез, от обиды перехватывало горло, хотелось забиться в уголок, обнять себя за плечи и скулить. Никогда еще он не чувствовал себя настолько отвратительным и жалким.       И самое ужасное, что Рашен получил то, к чему стремился. Прорвался сквозь разбитое стекло, присосался жадно к его боли, наслаждаясь попытками Пьера удержать хотя бы крохи достоинства. А затем еще и смотрел удовлетворенно и сыто, как обожравшийся кот, как Моранж пытается натянуть на пострадавшее место штаны, как рыдания сами прорываются сквозь судорожно зажатое горло, как он вздрагивает, когда директор будто бы случайно взмахивает рукой с ремнем в воздухе.       – Что и следовало ожидать, – издевательски протянул он, цепко ухватив Пьера за подбородок и заставляя повернуть голову к свету, – вот и ваше истинное лицо, Моранж. Жалкое зрелище.       Он брезгливо убрал руку и вытащил платок, чтобы вытереть пальцы.       – Посидите недельку на хлебе и воде, глядишь, поумнеете, – удовлетворенно сказал Рашен и вышел из карцера, напоследок оглушительно грохнув задвижкой. Специально, чтобы дополнительно подчеркнуть беспомощность пленника. Спасительная темнота перестала ютиться по углам, заполняя комнату собой.       – Так тебе и надо! – шепнула она голосом Мутона.       Тысяча триста двадцать. Это если не считать окошки под потолком. Теперь надо посчитать пол и потолок. Моранж добрался до угла и опустился на пол, пытаясь нащупать в темноте очертания кладки. Но пол клали из больших плит. Сначала надо прикинуть сколько кирпичей приходится на одну плиту…       Снова лязгнула решетка, загремел отодвигаемый засов, в карцер засунулась усатая голова Шабера.       – Моранж? Где ты там? – Не заметив его в темноте, спросил учитель физкультуры, – Вылезай!       Пьер ощутил, как у него перехватывает дыхание. Должен был прийти Яйцеголовый. Со своим нелепым, но теплым, молчаливым сочувствием. Моранж не знал, сказал ли директор Матьё про порку, но тот, судя по всему, сам все понял, хотя и не сказал ничего. Пьер был ему за это благодарен. Но Шабер! Почему пришел Шабер? Разве что директор прислал его лично…       За спиной ехидно вздохнул невидимый Мутон. Моранж не видел его лица, но знал, что если он обернется – тот будет улыбаться. А ты думал, отделаешься просто ремнем? Разве не этого ты хотел, Моранж? Возмездия и справедливости? Вот только легче тебе все равно не станет. Даже после розги.       – Месье? – Позже Пьер старался навсегда вычеркнуть из памяти собственный жалкий голос и слова, которые он тогда произнес, – Но господин директор уже был у меня…       Шабер удивленно вскинул черную бровь, а затем на его лице мелькнуло понимание и что-то отдаленно похожее на сочувствие.       – Я просто принес тебе ужин, Моранж, – невозмутимо сказал он, ставя поднос на кровать, – месье Матьё занят и попросил меня сходить вниз вместо него.       По карцеру сладко разнесся запах свежего капустного супа. А над чашкой вился пар, обозначая, что чай только-только разлили из чайника. Матьё не рисковал нарушать запрет директора, но, как понял Пьер, приносил ему что-то из своей порции. Это было унизительно, но Яйцеголовый упрямо оставлял на подносе то завернутое в салфетку вареное яйцо, то бутерброд с сыром, то котлету. А голод не позволял Моранжу гордо проигнорировать подношение. Спасибо, что Матьё хватало такта ни единым словом не упоминать об этом. Но больше голода Пьера мучал именно холод. Он даже как-то невесело размышлял, что жаль, что Матьё не может принести ему горячего чая в кармане. И вот теперь приходит Шабер с подносом горячей еды. Это было слишком невероятно.       – Мне положены хлеб и вода, месье, – неуверенно напомнил Пьер, выходя из своего угла на свет.       Шабер в ответ неубедительно скривился:       – Я тебе что, официантка, чтобы бегать с подносом туда-сюда? Ешь, что дают, Моранж, и побыстрее! Все претензии по вопросам меню – к воспитателю. За тебя несет ответственность он, а не я.       Пьер ни на секунду не поверил его раздраженному тону. Интересно, Матьё специально промолчал? Или Шабер сам догадался? Или и то, и другое вместе?

“Какой же ты дурачок лысый… Ну и нахрена ты пришел сюда?”