La Cage aux rossignols

      Когда Пьер вышел из карцера, ему показалось, что прошло не две недели, а полгода. Все вокруг неуловимо изменилось. Хотя Моранж не исключал, что это он сам все-таки немного сошел с ума в темноте и под комментарии Мутона. Тот скрывался только на время, когда в карцер приходил Яйцеголовый или Шабер. В остальное время он бродил туда-сюда по карцеру, отпуская ехидные замечания, иногда присаживаясь рядом и касаясь Пьера ледяными пальцами. Первое время Мутона удавалось отогнать дразнилкой про Матьё. Песня, наполненная живой бесшабашной энергией, была слишком яркой для мертвеца. Он прятался от нее по углам, оставляя Моранжа в покое. Но вскоре она, как старая лампочка, начала тускнеть, потеряла свое очарование, превратившись в набор слов, и Мутон вернулся вновь. Опущенное стекло помогало, но не очень. Моранж не слышал его, но чувствовал присутствие. Зато вина прекратила топить его. Ей на смену пришло апатичное безразличие. Пьер снова стал таким, каким пришел в “Дно пруда” – безликим, холодным и равнодушным.       Тем ярче были заметны перемены вокруг. Леклер взахлеб рассказывал новости, снова и снова бился в ледяную преграду, как птица в стекло – пытался расшевелить, оживить, но Моранж не мог заставить себя пойти ему навстречу. Ему казалось, что стоит ему расслабиться, как все вернется вновь: гнетущая тяжесть на душе, неслышные шаги Мутона за спиной, его взгляд и шепот.       – Папашу Максанса забрали в больницу, говорят, старик совсем плох… – говорил Леклер, заглядывая ему в лицо в поисках сочувствия. Моранж только кивал в ответ, ища взглядом ставшего замкнутым и мрачным Ле Керека. Интересно, а будет ли папаша Максанс преследовать его также, как Мутон преследует Пьера?       – К тебе приезжала мама, – снова пытался расшевелить его друг, а Моранж натянуто улыбался, пытаясь изобразить радость. Он знал, что она приезжала – в его тумбочке лежали чистые вещи: несколько новых маек, теплые носки, еще один свитер. Было немного обидно, что он пропустил визит, но с другой стороны, ему было страшно ее видеть. Она со своей беспокойной заботой расшатает его и без того хрупкую стену. И что тогда дальше? Мама уедет, а он останется снова здесь. И все то, что мучило его в карцере, обрушится снова на его незащищенный разум.       “Вот тогда я точно сломаюсь или сойду с ума!” – думал Пьер, не зная, какой конец страшнее.       – А еще Яйцеголовый придумал хор!       – Хор?       Леклер воодушевился. Удивление Пьера было настоящим, а не выдавленным через силу.       – Сказал, что раз уж мы поем, то надо это делать так, чтобы уши не сворачивались в трубочки! – жизнерадостно дергая себя за торчащее ухо, сказал Леклер. – Оказывается у каждого свой голос, свой тембр! Вот я, например, альт! И Ле Керек - альт. А Делер - бас.       Он полез в тумбочку, вытащил замусоленную тетрадку, открыл ее и показал Моранжу. Пьер увидел старательно нарисованные значки из шифровки Матьё. Значки были подписаны: “до”, “ре”, “ми”, “фа”, “соль”, “ля”, “си”. Рядом, как в прописях, было аж на трех строчках подряд нарисована какая-то непонятная, но изящная загогулина. Аккуратный почерк Леклера снизу пояснял: “скрипичный ключ”.       – Это ноты, – начал объяснять Леклер, – их надо петь. До-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре-до, – неожиданно мелодично пропел он помогая себе рукой, будто шагал и спускался по невидимым ступенькам, – их всего семь, но если их по-разному переставлять, будет получаться разная музыка. А еще можно петь сразу несколько нот и получится этот… как его… аккорд! Очень красиво!       Пьер нахмурился, сосредоточенно скользя взглядом по загадочным символам. Как и тогда, когда он изучал бумаги Яйцеголового, его не покидало ощущение, что он вот-вот разгадает какую-то тайну, но понимание не приходило. А вот для Леклера шифр явно перестал таковым быть.       – Их тут больше семи, – заметил он. Какие-то значки рисовали на линеечке, какие-то между, некоторым не хватало места и их дорисовывали внизу или вверху. Одни были с палочками вверх, другие с палочками вниз.       – Это одни и те же, – заверил Леклер, тыкая пальцем в ту самую загогулину, которую выше подписал “скрипичный ключ”, – вот там где скрипичный ключ, они поются высоко. Их поют альты и сопрано. А вот где басовый ключ, - он показал на другую загогулину, - их поют басы. И там и там ноты одинаковые. Вот это “до”. И это “до”. И это тоже “до”.       – А где поет Корбен? - спросил Моранж. Он пока не улавливал связи между значками и почему-то ощущал непонятную обиду из-за этого.       Леклер расхихикался.       – Он не поет. Он пюпитр.       – Кто? – слово звучало как изящное оскорбление. Пьер мысленно попробовал его на вкус: как педик, только мягче. С издевочкой.       – Пюпитр, – повторил Леклер, – это такая штука, на которую ноты ставят. Но Матьё сказал, что он будет совмещать эту должность с должностью концертмейстера. Переворачивать страницы, запускать метроном, а еще он - Хранитель Палочки.       Пьер почувствовал, как сквозь стекло медленно просачивается зависть. Леклер и остальные были вовлечены в общую тайну, в которой ему, Моранжу, не было места. Сразу после уроков он шел на общественные работы, возвращался в кровать уже после того, как остальные легли. Возможно, в последнем он был виноват сам. После карцера директор вызвал его к себе, снова любезно предложив попросить прощения. Пьер, естественно, отказался, за что был наказан месяцем общественных работ. Вот только менять что-то было поздно. Да и если бы он мог, Моранж все равно не променял бы крохи собственной гордости на какой-то там хор. Да и кому нужна такая глупость? Что интересного в том, чтобы петь одно и то же, меняя ноты местами?       Моранж резко захлопнул тетрадь, манящую его загадочными тайнами, и сунул назад Леклеру.       – Понятно, – равнодушно сказал он, отворачиваясь. Моранж очень надеялся, что Леклер не поймет природы его настроения, но тот чутко спросил:       – Хочешь, я буду рассказывать все, что нам Матьё объясняет?       – Нет. Плевать мне на Матьё и ваш хор! – отрезал Пьер, продолжая упрямо буравить взглядом стену.       Леклер вздохнул, бережно убрал тетрадь в тумбочку, долго шуршал чем-то, а потом аккуратно положил Моранжу на колени свою пижамную рубашку.       – Это зачем? - удивился Пьер, поднимая глаза на застеснявшегося Леклера.       Тот почему-то потупился и путано объяснил:       – Я же вижу, что ты не можешь спать по ночам… Постоянно вскидываешься… Ну… Это… В общем, она пахнет мной! - выпалил он неудержимо краснея.       Пьер вскинул брови, сминая в руке теплую ткань. Он и не думал, что его страх настолько очевиден.       – Спасибо, – тихо сказал он.       Этой ночью Мутон не пришел.