La Cage aux rossignols

      – Слышал? Делер бросает курить!       – Да ну!       – Ага, отдал мне свою заначку.       Пьер сгреб остатки угля на совок и прислушался к разговору. Старшие ребята стояли у открытого окна, чтобы дым от сигарет не шел в спальню. Моранжу на какое-то мгновение показалось, что на окне сидит Мутон, но тут один из мальчишек замахал ладонью, разгоняя дым, и Мутон исчез вместе с ним.       – И с чего вдруг?       – Матьё сказал, что у него дыхалка ни к черту. А он у него лучший из басов. Вот он и решил. А еще сказал, что теперь бегать будет. Это типа тоже помогает. Только ссыт он к Шаберу идти.       - Я б тоже зассал…       Моранж поморщился и с грохотом сунул совок в ведро. Все мальчишки в спальне помешались на хоре. Только и разговоров было про партии, ноты, ритм и такты. Леклер теперь постоянно намурлыкивал себе под нос распевку, Корбен с умным видом объяснял малышне про позиции и даже Пепино, высунув от усердия язык, рисовал на клочках бумаги скрипичные ключи, бемоли и диезы.       У Пьера практически не было времени на то, чтобы толком разобраться во всем этом - до завтрака надо было помочь натаскать воды для мадам Мари, после уроков идти на кухню, а возвращался в спальню он практически всегда после отбоя. Он старательно убеждал себя, что происходящее вокруг ему совершенно не интересно и не нужно, но проклятая музыка как будто бы преследовала его. С другой стороны, лучше музыка и зависть, чем Мутон и вина.       Моранж подхватил ведро и вышел в коридор. Старших парней мадам Мари подрядила таскать ящики с углем. Потом этот уголь валялся по всему интернату, пачкал пол, а когда кто-то из старших решил его использовать в качестве орудия для рогатки и выбил окно в сарае, Рашен почти час отчитывал их на промозглом февральском ветру. Хулигана, ясное дело, высекли и отправили в карцер. А в обязанности Моранжа вошло теперь подбирать угольки после каждой топки во всех помещениях. Поэтому дважды в сутки, вооружившись совком и ведром, Пьер уныло ходил по следам растопщиков, собирая просыпанный мусор. Последних это чрезвычайно забавляло и они сорили в два раза больше.       У класса он невольно притормозил. Мутон отстал, потому что внутри шла репетиция, и звуки проникали даже сквозь дверь.       – Ля-а-а-а! – усердно тянул кто-то.       – Нет-нет! – возмущался Матьё, – ну, не дотягиваешь! Ну на полтончика выше! Ну, давай еще пробуй! Ля-а-а!       Раздался чистый мелодичный звон.       – Ля-а-а!       – Нет, не то! Ну неужели не слышишь? Давай еще раз! - звон раздался снова.       Моранж удивленно вскинул бровь. Даже ему, стоявшему в коридоре, была отчетливо слышна разница.       “И что тут трудного?” - удивился он про себя. Звук был простым, звонким и чистым. Пьер был уверен, что сможет воспроизвести его даже без звона-подсказки. На всякий случай, Моранж решил себя проверить и, сложив губы трубочкой, идеально просвистел таинственное “ля”. На секунду он ощутил некоторое самодовольство, но тут же оборвал себя. Глупости все это. Он решительно подхватил ведро и понес его вниз, старательно отгоняя появившуюся будто бы из неоткуда досаду.       На ужине мальчишки зачем-то стучали по вилкам и пытались повторить этот звук. Они так разбушевались, что Яйцеголовому пришлось наводить порядок и призывать к тишине. Пьер недоуменно смотрел на это стихийное сумасшествие, потом не выдержал и спросил у Леклера, что это было.       – Матьё принес на репетицию камертон, – ответил он. Иногда Пьеру казалось, что Леклер тяготится их натянутыми отношениями, не может разорваться между новой интересной жизнью, которая окружала его сейчас, и воспоминаниями о старой – там, где существовал сейчас Моранж. Пьер не хотел затягивать его в болото своей тоски, поэтому старался поменьше попадаться на глаза, – это такая штука, похожая на вилку, но без серединки. Ты по не стучишь, а она звенит. Причем, всегда одинаково, “ля” - первой октавы. По ней настраивают хор.       – А-а-а, - протянул Моранж и задумчиво посмотрел на свою вилку. Теперь стало понятно, что это за звук он слышал в коридоре, - а на остальные ноты тоже свои приборы?       – Нет, – Леклер со вкусом отхлебнул из чашки чай и пояснил, – все двигаются от ноты “ля” вниз или вверх. И встраивают остальные.       Моранж посмотрел на него недоуменно, а мальчики за столом прыснули.       – Сами не понимаем, - хихикнул Ле Керек, - Матьё нам просто поет, а мы за ним повторяем. Ты слушай его больше.       К концу недели репертуар мальчишек пополнился аж двумя песнями. Первая была про “Дно пруда”, и, на взгляд Пьера, скучновата. Чем-то она напоминала прежние дразнилки: только на этот раз Матьё сложил эту песенку про них самих. Впрочем, тем, чьи имена в ней упоминались, это не мешало ходить как надутые павлины. Вторая про охотника Гильери была куда забавнее и приставучее. Ее теперь мурлыкали почти все и везде, а для Пьера она стала своеобразной заменой песни про Яйцеголового. Новая, еще не заезженная, песня лучилась энергетикой и замечательно отгоняла Мутона. Моранж теперь специально выстраивал маршрут так, чтобы попадать на уборку в коридоре перед классом во время репетиций. Можно было постоять под дверью, послушать и даже разложить перед мысленным взором “партии”. В воображении Моранжа низкие и толстые ноты тяжело переваливались с боку на бок, а то и вообще топтались на месте. Средние - были немного спортивнее, но они слишком часто начинали либо копировать нижних, либо подражать верхним. Верхние Пьеру нравились больше всего: свободные, юркие, они вились подобно птицам.       - Эй, служанка! Не забудь застелить мне постель!       Задумавшийся Пьер тут же повернул голову на голос. Один из ребят старшего класса. Наверное, запомнил, как Моранж помогал мадам Мари таскать грязное белье в прачечную. Пьер задумчиво проводил говорившего взглядом. Парень почему-то напомнил ему Крыса. Наверное, своим идиотским хихиканьем. Тем не менее, это навело Моранжа на интересную мысль.       Когда Матьё увел мальчишек в спальню, Пьер аккуратно проскользнул в класс и подошел к кафедре. Палочка, какая-то треугольная штука со стрелочкой, двузубая вилка-камертон, беспечно лежали на столе. Моранж аккуратно стукнул по камертону, с какой-то затаенной радостью слушая тот самый чистый звук. Как там говорил Леклер? “Ля” первой октавы? Пьер повернулся к доске, где были лесенкой нарисованы и подписаны ноты, нашел ту самую “ля” между второй и третьей линеечкой. Наверх на два или вниз на пять? Матьё начинал всегда снизу.       Ощутив, как почему-то скручивает живот от волнения, Пьер мысленно опустился на нужный уровень и наугад пропел:       - Ля-а-а, - звук отразился от стен огромного класса, немного испугав Моранжа. Пьер замолчал, облизал губы и, вспомнив, как Матьё проводил распевку, принялся подниматься “по ступенькам”, - ля-ля-ля-ля-ля-ля…       Добравшись до шестой ноты он снова дзинькнул камертоном. Это короткое “динь” сделало его в это мгновение самым счастливым ребенком в интернате. “Динь” и его “ля” идеально совпали.