La Cage aux rossignols

      Новенький, в отличие от Моранжа, был не из числа тихонь. Незаметно влиться в коллектив – был не его путь. Когда ему показали свободную кровать (бывшую постель Мутона), он скривил рожу и на всю спальню заявил:       – Я на этом дерьме спать не собираюсь!       Разговоры в спальне стихли – мальчишки обернулись на Модена, а тот, довольный всеобщим вниманием, демонстративно вытряхнул из одеяла толстяка Иллуза.       – Теперь моя кровать – эта!       Моранж с трудом удержал улыбку, остальные захихикали.       – Че ржете? – с угрозой окрысился Моден. Пьер никак не мог определить как его классифицировать. С одной стороны, Моден был явный главарь, с другой – пер как бык. Мысленно Моранж стал называть его громилой, так и не решив, к какой категории такого причислить. Модену не повезло, что его перевели в середине года. У старших уже был свой костяк, а для компании Моранжа, Моден был слишком взрослым и вел себя излишне вызывающе. Пьеру же совершенно не улыбалось бегать у такого в шестерках, о чем он немедленно сообщил Леклеру. Друг с ним согласился. Такого психа лучше избегать – целее будешь.       – Ты на “детской” половине, – фыркнул Клеман, – хочешь спать вместе с сопляками?       – Слышь ты! – Моден явно предпочитал решать вопросы наездами. Резко приближаться вплотную к собеседнику, едва ли не лицом к лицу. Но к Клеману тут же подошли старшие – плечом к плечу, а сразу с шестью новенький драться поостерегся.       – Ну слышу, и? – Лениво ответил Клеман, когда Моден сделал шаг назад. – Первые восемь кроватей с каждой стороны – детские. Половина из мелочи иногда прудят во сне, вот их и кладут ближе к выходу. А здесь у нас уже все занято.       Клеман красноречиво обвел рукой ту часть спальни, что занимали старшие. Пьер видел, что Моден лихорадочно соображает. Его взгляд шарил по кроватям, выбирая местечко получше, пока не остановился на том углу, где спали Моранж с друзьями. Однако, прежде чем громила успел высказать намерение, Клеман также равнодушно продолжил:       – Ты, конечно, можешь согнать кого-то из средняков, вот только вся та сторона спальни отлично просматривается из каморки воспитателя… Решать, конечно, тебе…       Решить Моден не успел, поскольку в спальню бодрым колобком вкатился Яйцеголовый.       – Почему еще не в постелях? А ну, по кроватям быстро-быстро! Моден, стелись и ложись!       Моден расхлябанно обернулся, растягивая лицо в наглой ухмылочке.       – А я не умею! – С вызовом заявил он. Похоже ему нравилось вводить Яйцеголового в ступор, глядя как тот теряется и не может подобрать слова. Моранжу почему-то было противно за этим наблюдать, а вот Корбен, наоборот, восхищенно подавался вперед каждый раз, когда Моден хамил воспитателю.       Однако, видимо под конец дня Матьё был не в настроении препираться, потому что равнодушно дернул плечом:       – Значит, спи так, на незастеленной… – он озабоченно нашел глазами Иллуза и кивнул ему на развороченную постель, – Иллуз, ложись. Делер, закрывай печку. Так, что стоим? По кроватям!       – Месье, а мы не будем сегодня петь? – Тут же влез Бонифас и Пьер был ему очень благодарен за этот вопрос. Иногда перед самым отбоем, пока приоткрытая створка печки прогревала комнату, Матьё устраивал что-то вроде короткой ночной репетиции. Все равно, по его словам, спать с открытой печкой было нельзя. Пьеру нравилось слушать, хотя на такие репетиции он попадал редко. Чаще всего он возвращался от мадам Мари, когда все уже легли.       – Нет, сегодня не будем, мы все устали… Слишком много впечатлений. Ложись, Бонифас. – Разочаровал Пьера и остальных Матьё. Он взъерошил мелкому кудряшки, разворачиваясь и направляясь к своей каморке. Мальчишки расстроенно загудели, расползаясь по кроватям. Оставшийся без зрителей Моден мрачно засопел, застилая кровать простыней. Как выяснилось, он вполне умел это делать.       Моранж огорченно закутался в одеяло. Сегодня закончился срок его месячной отработки. Когда Шабер привел его в класс, Пьер даже подумывал – позовет ли его Матьё к остальным или нет? Очень хотелось, чтобы позвал. За все это время Моранж выучил все распевки и все партии на слух. Нижнюю петь было очень сложно и он, не мудрствуя особо, пел партию басов на октаву выше. Самому постигать музыкальную науку было не так-то и просто, но Леклер охотно отвечал на как будто бы случайные наводящие вопросы. И да, он оказался прав. Нот всего было семь. А раз так, рассуждал Пьер, то можно партию басов петь в удобном для себя регистре. В глубине души, Моранжу очень хотелось, чтобы Матьё его прослушал. Вот бы он удивился. Да и все остальные тоже. Но из-за этого новенького Модена все пошло наперекосяк!       – Кстати, я хотел вам сказать, – усадив Пепино на учительский стол, возвысил к потолку палец Матьё, – когда будете писать своим родителям…       – А если их нет? – Тут же влез Леклер. Пьер почувствовал, как больно кольнуло где-то в груди. Он не мог объяснить это, но почему-то он всегда чувствовал себя виноватым перед друзьями, а перед Леклером особенно, что у него есть мама. Которая, к тому же, его любит.       Не слушая скомканные оправдания Матьё, Пьер сосредоточился на шнурках и вздрогнул, когда воспитатель громко назвал его имя:       – Моранж! Ты невнимателен! Что я говорил?       – Не расслышал, – с вызовом буркнул Пьер, выпрямляясь. Матьё явно было не в духе, обычно он пропустил бы такую дерзость мимо ушей, но сейчас подошел к парте Пьера и с нажимом повторил:       – Ты можешь написать матери, чтобы она навещала тебя в первый или третий четверг месяца! Только наказанные лишаются этого права… – со значением глядя Моранжу в глаза, сказал он. Пьер даже удивился немного этому странному поступку, когда Моден, явно оскорбившись, что внимание уже уделяют не ему, равнодушно бросил:       – А я не хочу видеть своих стариков!       – Но Моранж хочет видеть свою мать! – в запале возразил Матьё, на что Моден ехидно протянул:       – Маменькин сыночек…       Пьер вспыхнул. Слова ударили больно даже сквозь стекло. Он разозлился сразу на всех: на себя, что ему больно, на ехидного Модена, но больше всего на Матьё с его доброжелательной деловитостью! Выставил Моранжа каким-то карапузом, скучающим по мамочке! Может поэтому, — а обдумав все позже, Пьер не нашел другой причины, — он так глупо профукал свой шанс петь в хоре. Яйцеголового хотелось уязвить, обидеть, растоптать его заботливо лелеемое детище. Сейчас Пьеру было стыдно за себя. И обидно. Второго шанса уже не будет, Матьё не позовет.       Словно осознав это, откуда-то из-за спины послышался смешок Мутона. Призрак давно уже не приходил, отгоняемый музыкой и какой-то шальной надеждой, но теперь вернулся снова.       Поэтому Пьер так надеялся, что сегодня перед сном Матьё проведет еще одну репетицию. Теперь-то он мог, наконец, послушать ее от начала и до конца, не прячась за дверью.       Однако Яйцеголовый потушил свет и, взъерошив волосы Пепино, ушел в свою каморку. Пьер повернулся на бок, кусая губы и ненавидя себя за сказанные в классе слова:       – Мне плевать.