La Cage aux rossignols

      Моден определенно не пришелся ко двору. Он не то чтобы был изгоем или парией, скорее существовал сам по себе – как тот же Мутон. Но Мутон не искал компании из-за того, что не нуждался ни в ком, кроме Детуаля, а Моден нигде не мог найти себе места. Старшие особо не привечали его, предпочитая общение в своем кругу. Младшие боялись, да и с ними Модену было неинтересно. Он шугал их время от времени, задирал, но общение с малышней считал ниже своего достоинства. Мальчишки постарше – вот уж где в любое другое время он бы на раз-два утвердил свой авторитет, но не сейчас, когда их головы были заняты музыкой. Практически все пели в хоре, шушукались по углам, обсуждая ноты и музыкальные знаки (с подачи Леклера мальчики придумали собственный шифр-алфавит, где каждая нота обозначала какую-то букву, слова отделялись тактами и т.д. и т.п.). Пожалуй, если бы Моден выразил свое желание петь и стать участником хора, его бы с удовольствием приняли в общую компанию, но для этого надо было дружить с Яйцеголовым, а такого унижения Моден позволить себе не мог. Поэтому ходил злой, взвинченный, бросался на всех и задирал, пытаясь ну хоть как-то привлечь к себе внимание. Впрочем, был один человек, который ходил за ним по пятам и слушал, приоткрыв рот.       Когда Корбен и за обедом проигнорировал их стол, Моранж не выдержал и спросил хмурого Ле Керека:       – А чего это Корбен второй раз уже садится отдельно? Поругались?       Ле Керек нахмурился, поджимая губы.       – Мы с ним больше не дружим, – кратко ответил он, наливая себе в тарелку лукового супа.       – Почему? – удивился Пьер. Леклер даже прекратил жевать и с интересом покосился на них. Наверное, он тоже заметил странности, но был чуть более тактичен, чтобы задавать неприятные вопросы в лицо.       – Я больше не крутой, – мрачно пояснил Ле Керек, болтая ложкой в тарелке, – не курю, не ворую, пою в хоре и вообще “весь такой правильный мямля”! – передразнил он Корбена, – А Корбен дружит только с крутыми.       – Можно подумать, он крутой, – удивился Моранж, который имел к Корбену ряд претензий еще с того раза, когда с его подачи Пьера отлупили “морковками”, – шхерится от воспитателей со своими самокрутками, чуть что – “это не я!”, и, кстати, он тоже поет в хоре!       – Не, не поет, он же пюпитр! – захихикал Леклер, утешающе кладя руку на плечо Ле Кереку, – Мне кажется, он просто тебе завидует. Ты-то поешь и весьма неплохо, Матьё тебя хвалит.       – Ну его! – Обиженно отмахнулся Ле Керек, даже не улыбнувшись. Похоже предательство Корбена его здорово расстроило, – Вон, Моранж тоже тебе завидует, но он же не перестал с тобой общаться?       Пьер едва не подавился супом, а Леклер почему-то смутился.       – Я не завидую! – сердито процедил Моранж, – С чего ты взял? Нужен мне этот ваш хор!       – Ой, Моранж, я не Матьё, не надо мне заливать! Мы же слышим, как ты постоянно мурлычешь себе под нос, – прямо глядя ему в глаза, заявил Ле Керек, – и как слушаешь наши репетиции. Нет, твоя гордость – твое дело, но хотя бы не ври!       – Отвали! – сердито буркнул Моранж, резко отодвигая тарелку и вскакивая из-за стола. Леклер попытался удержать его, но Пьер рванулся, выдергивая рукав из его пальцев, и решительно направился к выходу. Уже уходя он слышал, как Леклер что-то укоризненно выговаривает Ле Кереку. Впрочем, уже к вечеру Пьер немного остыл, и Леклеру удалось помирить обоих.       Однако, как выяснилось, одного Корбена для свиты Модену было мало. На следующий день была среда – очередь Пьера дежурить. Мадам Мари повезло, поскольку Рашен наказал аж троих, отправив их на общественные работы, поэтому на долю Моранжа выпало не так уж и много дел. Всего лишь помочь в прачечной.       Предвкушая фактически свободный вечер, Моранж развешивал белье на веревках, стремясь поскорее закончить и вернуться в спальню. Иллуз и Рикер где-то поймали парочку мышат и собирались устроить мышиные бега. Затея подкупала своей оригинальностью, а Ле Керек обещал придержать Моранжу местечко получше. Поэтому Пьер, будучи в прекрасном настроении, старательно развешивал влажные простыни, чтобы у мадам Мари не возникло никаких претензий и она отпустила его с миром пораньше.       Внезапно входная дверь щелкнула. Пьер настороженно замолчал – мадам Мари была женщина простая и громкая, ребят, в большинстве своем, тоже нельзя было назвать тихими: они стучали башмаками, шаркали ногами при ходьбе, сопели, шмыргали. Как таковых тихонь в их классе было не так уж и много. Если же кто-то вел себя несвойственно тихо, значит, задумал какую-то пакость. И хотя Пьер внутренне был готов к любым неожиданностям, внезапно возникшая рядом физиономия Модена заставила его шарахнуться в сторону. Идиотская привычка новенького, буквально приближать свое лицо к чужому, вызывала раздражение.       Моден по-идиотски заржал, глядя на его вытянувшееся лицо.       – Поёшь, красотка? – демонстративно затягиваясь сигаретой, спросил он. Пьер с трудом сдержал свое удивление. Он опять не заметил, что напевал себе под нос. Возможно, не так уж и неправ был Ле Керек? Моден смачно выдул струйку дыма в сторону и протянул обслюнявленный окурок Моранжу, – хочешь?       Пьер брезгливо скривился, но Моден уже несся дальше. Окинув Моранжа оценивающим взглядом, он мерзопакостно протянул, наклоняясь к его лицу:       – Оставили одну? Я буду твой дружок!       Отвращение, которое испытал Пьер, было сродни тому, когда он узнал, что Роже трогает Леклера. Как вытяжной парашют тянет за собой основную конструкцию, так отвращение вытянуло за собой страх – сосущий, необъяснимый и дикий. Моранж не успел даже сформулировать его для себя, принять и осознать, а его тело уже среагировало само. Толчок вышел не самый сильный, но Моден от неожиданности отступил, дав Пьеру возможность рвануть к выходу. Беда в том, что новенький оказался быстрее, загородив ему выход.       – Подожди… – медленно двигаясь к Моранжу, гаденько улыбнулся Моден, – мы же похожи! Мои родители меня бросили… Твоя мать – тебя тоже. Она с тобой жить не хочет.       Вряд ли, конечно, Моден знал историю Моранжа. О том шатком, натянутом равновесии, в котором находились его отношения с матерью. Да и кто бы ему рассказал? Мальчишки свято оберегали тайны друг друга. Но тем не менее, его слова били в цель, давая пищу опасениям и страхам, которые жили в душе Пьера.       – Нет, она работает! – Не выдержал Моранж, пытаясь обойти Модена сбоку, но тот тут же сделал шаг в сторону, преграждая ему дорогу.       – А… Знаешь, что все говорят?       Это было неправдой. Пьер прекрасно знал, как разносятся слухи по интернату. Если его и обсуждали, то только в первую неделю его приезда. Но он не смог удержаться и не спросить:       – Что?       Моден осклабился и, не скрывая удовольствия, произнес почти по слогам:       – Что она шлюха!       Пальцы Моранжа сомкнулись на его горле еще до того, как последние звуки оскорбления растворились в воздухе. Первые несколько мгновений на лице Модена был только шок. Вряд ли он знал, что Пьер давно считает себя преступником и убийцей, которому нечего терять. Скорее всего, он не ожидал от тихого и милого мальчика даже намека на отпор, потому что ему потребовалось время, чтобы взять ситуацию под контроль. Отброшенный ударом, Пьер отлетел от него как пушинка, запутавшись в висящих вокруг простынях. Моден налетел сверху, смачно впечатывая кулак ему в живот.       – Я тебе морду набью, маменькин сынок! - Плюясь от возбуждения, заорал он. Пьер, плохо соображавший от боли, рефлекторно согнулся, вскидывая колени и, похоже, попал Модену ниже пояса, потому что глаза громилы едва не вылезли из орбит, а лицо покраснело. Где-то на периферии завизжала мадам Мари, зовя на помощь, и Пьер, понимая, что ему остаются буквально считанные секунды, со всей силы повторил свой удар. В этот момент ему было плевать, что это не спортивно, что в животе разливается тупая ноющая боль, что легкие отказываются набирать достаточно воздуха, а кожа на спине буквально стесана до крови. Ярость застилала ему глаза, заливая вокруг все красным.       Запомни, Моден, раз и навсегда. Я уже убил одного человека и мне ничего за это не было. Еще раз ты откроешь свою поганую пасть на мою мать, и ты станешь вторым. Обещаю.