La Cage aux rossignols

      Без малейших угрызений совести Пьер воспользовался своим красивым лицом, чтобы максимально подстелить себе соломки. Мадам Мари увидела побледневшего, хватающего ртом воздух Моранжа, который с трудом сдерживал слезы. Быковатое, красное лицо Модена, перекошенное яростью, говорило само для себя. В ситуации, когда широкоплечий громила нависает над съежившимся среди простыней хрупким мальчиком, женщина сразу определила агрессора и жертву. “Жертва” не возражала. Моден мог сколько угодно доказывать, что Пьер бил ниже пояса, что он начал первым, что он пытался его задушить, но только его никто не слушал. Шабер за шкирку потащил его куда-то вниз, скорее всего в карцер или на порку, а причитающая мадам Мари повела Пьера в медицинский пункт, который пустовал без папаши Максанса.       Моранж дал себя усадить на кушетку, позволил раздеть себя и обработать содранную в драке спину. Синяки на светлой коже проступали быстро, мадам Мари громко жалела “несчастного ребенка”, и пару раз даже погладила Пьера по щеке. Моранж отводил глаза, сжимал губы, чтобы не стонать и не кривиться, когда шипящая перекись обожгла ссадины на спине. Причитающая кухарка воспринималась им где-то на периферии сознания. Все его мысли сейчас были заняты тем, что сказал Моден. Сам того не желая, громила посадил зерно в благодатную почву. Ведь откуда он мог узнать про отношения Пьера с матерью? Скорее всего, от Корбена, у которого язык работал как помело. А Корбен, к сожалению, был не самый умный человек, такое придумать ему было не под силу. Яд Модена отравлял его мысли, проникал в сердце, жег горечью язык.       “Пьер не преступник!” - сказала тогда мама в полицейском управлении, - “Я много работаю…”.       Она приходила к нему ночью и гладила по голове. Прибегала в перерывах готовила обед, чтобы Пьер мог со своим больным желудком вовремя поесть. Но… Но она отдала его в “Дно пруда”. Моранж помнил ее взгляд, когда она приняла решение. А еще она сказала: “Домой? Конечно нет. С чего ты это взял?”. И выглядела такой счастливой, светлой и отдохнувшей. Может без Пьера ей действительно было лучше?       – Хочешь сладкого чаю, милый? – Сочувственно спросила мадам Мари. Обычно некрасивое, каменное, ее лицо сейчас смягчилось, глаза лучились сочувствием. Пьер медленно покачал головой. Мадам Мари вздохнула и, повинуясь порыву, на секунду обняла его, прижав к своей сухой груди и чмокнув куда-то в макушку. Совесть остро кольнула Моранжа где-то в районе сердца, но он цинично заглушил ее. Если поступать по совести, ему бы сейчас сидеть в кабинете директора, а то и в полицейском участке. На худой конец, снова вернуться в карцер, предварительно пообщавшись с розгой Шабера. А ему как никогда сейчас было нужно остаться свободным и вне подозрений.       Он сбежал на следующий день. Сразу после урока Рашена. О своих планах Пьер не сказал никому, даже Леклеру, прекрасно понимая, что ни он, ни Ле Керек не выдадут его отсутствия. Месье Лангуа вряд ли бы заметил недостачу подопечных – он никогда не интересовался, кто сегодня дежурит, а кто отсутствует по менее уважительным причинам. Хватиться его мог только Матьё, но Моранж достаточно изучил воспитателя, чтобы понимать – Яйцеголовый сразу панику не поднимет, сначала попытается обойтись своими силами.       Заднее окошко в бане все еще было открыто. Правда, чтобы пролезть в него, Пьеру пришлось раздеться, но это уже было неважно. Памятуя опыт Леклера, Моранж отошел на одну остановку ближе к деревне. И сел там в автобус вместе с толпой местных жителей. Достаточно было смущенно улыбнуться одной мадам, пожаловаться на то, что посеял монетки на билет, и вопрос с местом был решен. Естественно, всю дорогу за эту любезность пришлось платить: Моранж охотно рассказал, что едет к маме, что она работает в кафе, что сегодня он навещал старых знакомых, о том, где он учится, какие у него друзья и много всякой остальной бесполезной, лживой, но зачем-то необходимой для попутчицы информации. С другой стороны, мило беседующий мальчик отнюдь не вызвал вопросов у водителя.       “Хвост” удалось сбросить только в городе. Пьер постоял некоторое время, наслаждаясь странным чувством свободы. Когда-то и он бегал по этим улицам, не беспокоясь ни о чем. Казалось бы, прошло чуть больше полугода, а такое ощущение – будто он “отсидел” в интернате лет пять, не меньше. Томительное, зудящее желание немедленно увидеть маму снова толкнуло его между лопаток, и Пьер, нахохлившись, двинулся в нужном направлении. Погода портилась, с неба начали падать первые тяжелые капли надвигающегося дождя.       В глубине души он не знал, что будет делать, если ее не окажется на работе. Конечно, Моден наплел ерунды, поскольку мозгов на что-то менее примитивное ему банально не хватило, но в одном он мог быть прав. Что, если работа – это отговорка, предлог, чтобы избавиться от преступника-сына? Точнее, чтобы не забирать его домой?       Заходить в кафе он не рискнул. Дождь к тому времени разошелся не на шутку. Крупные, тяжелые капли шлепали по асфальту, больно били по макушке, затекали по шее за шиворот. Пьер притаился перед окнами, напряженно всматриваясь в посетителей кафе за стеклом. Дождь многих загнал в тепло, официантки в белых передничках спешили обслужить неожиданный наплыв посетителей. Моранж, чувствуя что задыхается от горечи, искал и не находил знакомого лица. У мамы мог быть выходной, она могла заболеть, или быть на кухне, или поменять работу… Мозг лихорадочно подбрасывал все новые и новые объяснения, а сердце заходилось в бешеном ритме, упорно отказываясь верить в предательство снова. За секунду перед тем, как Пьер уже готов был сорваться с места и броситься бежать, мама вышагнула откуда-то из темноты зала, подошла к самому окну, раскладывая салфетки и приборы на столике, поправила скатерть, заправила за ухо прядь волос, оглядываясь куда-то назад. Моранж жадно впитывал взглядом ее родную фигуру, ее лицо, озабоченную морщинку на лбу, усталый взгляд, деловито сжатые губы. Она не светилась и вовсе не выглядела радостной и счастливой, как тогда.       Почему?       Ответ был слишком невероятным, чтобы в него поверить. Пьер несколько мгновений позволил себе помечтать, но не долго. Чтобы потом было не больно разочаровываться снова. По спине пробежала ледяная дрожь, и Моранж неожиданно осознал, как он сильно замерз. Он тряхнул головой, стряхивая с волос капли, поднял воротник куртки и решительно двинулся прочь. Когда-то он пообещал себе, что больше не доставит матери проблем, и сейчас намеревался сдержать свое обещание. Если он успеет вернуться к дневной перекличке, она даже не узнает о его побеге. Обедом, понятное дело, придется пожертвовать.       Увы, запланированное удалось только частично. Дорогу из-за дождя размыло, автобус тащился медленно, а потом и вовсе окончательно увяз в размокшей грунтовке. Пьер яростно шлепал башмаками по свежей грязи, невесело размышляя, пожалуется ли Яйцеголовый на него директору или ограничится тем, что отдаст его на милость Шабера. Щедро ободрав руки о колючие побеги опутывающей забор ежевики, Моранж, не заморачиваясь с проникновением в интернат через окошко бани, внаглую постучался в железные ворота КПП. Смысла таиться уже не было. К его удивлению, дверь открылась сразу, будто его ждали… Хотя, почему “будто”? Похоже, Матьё действительно сидел под дверями и ждал его. Как будто верил, что он вернется. А ведь Моранж и сам не знал, как бы он поступил, если бы матери не оказалось на месте.       Яйцеголовый молча стоял, глядя на него непонятным, обиженным взглядом. Однако не ругался и не читал нотаций. Просто стоял и смотрел. Пьер с вызовом вскинул голову, поднимая на него дерзкий взгляд покрасневших глаз. Сейчас… Вот сейчас…       – Входи, – просто сказал Матьё, делая шаг в сторону. Пьер несколько мгновений еще смотрел на него, ожидая подвоха, а затем все-таки зашел. Потолок не упал ему на голову, из-за угла не выскочил плюющийся от злости Рашен, а во внутреннем дворике не стояли замерзшие одноклассники, которых не запускают в тепло, пока кто-нибудь не признается, где делся беглец.       – Подожди, – остановил его воспитатель и Пьер замер на месте, не рискуя поворачиваться к нему лицом. Ему не хотелось смотреть на Яйцеголового и снова видеть разочарование в его взгляде, – иди сразу в баню. Сегодня купается старший класс, но тебе нужно согреться. Я принесу твои вещи, Моранж. Все, иди.       И Пьер пошел, убеждая себя, что тепло ему стало вовсе не от слов Матьё, а от перспективы горячего душа.       Никто так и не узнал, где он был.