La Cage aux rossignols

      Конечно, надеяться на то, что его побег останется без последствий, было глупо. Моранж гордо (ну, хорошо, кутаясь в одеяло и с мокрой головой, это выглядело не совсем гордо, но все-таки с некоторым достоинством) промолчал на все вопросы Яйцеголового, впрочем, тот почему-то и не давил особо. Только покачал разочарованно головой и долго барабанил пальцами по столешнице, размышляя, а потом назначил еще неделю общественных работ. Мелочь по сравнению с тем, как наказывали за побег обычно. Тот же Леклер, к примеру, неделю кривился, когда ему приходилось садиться или вставать.       Друзья тоже пристали с вопросами на ужине, но им было признаваться еще более неловко. Что сказать? Поверил Модену и побежал проверять? Сбежал, чтобы посмотреть на маму? Нет, они бы не засмеяли, не обозвали слабаком или маменькиным сыночком, но и не поняли бы. В результате, оба — и Ле Керек, и Леклер на него обиделись (последний почему-то особенно) и перестали разговаривать. Впрочем Моранж знал цену таким обидам: уже завтра все забудется, но до завтра надо было еще дожить.       Мадам Мари, слегка не ожидавшая, что под конец дня ей свалится на голову еще один помощник, к тому же тот, которому она все еще сочувствовала после вчерашнего инцидента, просто вручила Моранжу ведро с тряпкой и отправила мыть коридоры и класс на втором этаже. Пьер честно немного помусолил тряпкой по полу у лестниц, дожидаясь, пока все дети и воспитатели разойдутся по спальням, затем, посчитав, что мокрых пятен достаточно, чтобы его деятельность была видна, сбежал в класс. Вообще-то предполагалось, что дежурный должен вытереть доску и подоконники, обязательно протереть кафедру и задвинуть учительский стул, но кто бы не дежурил сегодня в классе, об обязанностях он явно не вспомнил. Именно на это и надеялся Моранж.       Прикрыв за собой двери, Пьер жадно уставился на доску. Сегодня вместо распевки Матьё записал текст своей новой песни. Как и все его сочинения, она была занудна, заумна и излишне вычурна. Что-то про сбившихся с пути, другое будущее, стезю (вот словечко-то придумал!) славы и все такое. Впрочем, Моранжа текст интересовал во вторую очередь. Больше всего его волновала мелодия, то как одна партия причудливо накладывалась на другую, подхватывала ноты. Это было похоже на игру в перекатывание мяча с руки на руку так, чтобы не дать ему упасть на землю. Партии звучали одновременно, но при этом не мешая друг другу, а наоборот, гармонируя, хотя у них даже текст был разный. Пьер пару раз слышал, как Яйцеголовый репетировал эту песню по голосам: отдельно, пропевая каждый свою партию, мальчишки звучали неплохо, но вот стоило им соединиться, то начиналась какая-то каша. И если нижние голоса еще худо-бедно держали строй, то сопрано «съезжали» сразу же, стоило только альтам начать петь. На куплетах это было не так критично, но только начинался припев, как Матьё со стоном хватался за голову: помогать верхним голосам ему не давал собственный диапазон, а без умеющего держать тон стержня сопрано начинали фальшивить, перескакивать на нижнюю партию, а то и путать слова.       Моранж приблизительно понимал, чего хочет добиться Яйцеголовый: в его голове музыка сложилась сразу же, как он услышал обе партии, пусть и по отдельности, как будто встал на место пазл или конструктор. Поэтому досада учителя была ему понятна: обидно, когда такая красота не звучит.       На доске была расписана партия сопрано, видимо, Матьё надеялся, что сконцентрировавшись на строчках, мальчикам будет проще держать тон и не сбиваться. Моранж не знал, увенчалась ли эта затея успехом, потому что пропустил репетицию из-за побега, но надеялся, что это хоть как-то, но помогло. Жаль, что человек не может петь сразу двумя голосами…       Моранж прикрыл глаза, настраиваясь на нужный лад. Для того, чтобы вторая партия зазвучала в голове, вовсе не обязательно, чтобы она звучала на самом деле. Вот Матьё постучал палочкой по макушке Корбена, привлекая внимание, вот он дал затакт, чтобы они набрали дыхание…       Конечно, с Пьером сопрано пели идеально. Никто не сбивался, никто не ломал строй. Все они слышали его четкую мелодию: звонкую и чистую, шли за ней, подхватывали, не отвлекаясь на стоящих слева низких альтов. Зачем? Ведь теперь у них был ориентир, который помогал удержаться на плаву и не скатиться в чужую партию. Моранж наслаждался этой гармонией и даже несколько самодовольно подумал, что эдак они и с припевом замечательно справляются, когда дверь класса неожиданно отворилась и вошел настоящий Матьё. И все испортил, конечно же. И какого черта он не укладывает остальных спать?       — Ты поешь?       Это был, конечно, глупый вопрос. Учитывая, что все давно уже должны были быть в спальне, а в классе стоял только один Пьер. Поэтому Моранж ответил не менее умно:       — Нет, месье.       — Э… Я слышал, кто-то пел, — вскидывая брови, сомневающимся тоном протянул Матьё, не отводя взгляда от Моранжа, — может показалось…       Пьер молчал, делая вид, что не понимает, чего Яйцеголовый от него ждет. Тот вздохнул и подошел ближе.       — Кхм… Статья восемь правил гласит, что ученикам запрещено одним входить в класс, — сказал воспитатель, и Моранж, не выдержав его взгляда, опустил голову. С одной стороны, а то Матьё не видел ведра возле двери — сам же отправил его на отработку! С другой, Пьер не мог не понимать, что Яйцеголовый его пожалел, — месье Рашен заставил бы тебя сто раз написать эту фразу. И сообщил бы об этом твоей матери.       Это-то тут причем? А если Яйцеголовый обо всем догадался? Он же чертов телепат! Моранж резко вскинул голову, пристально вглядываясь в участливое лицо.       — Меня это не волнует! — вытолкнул он из себя       — Что она тебе сделала, скажи? — тут же возмутился Матьё, как будто мог что-то знать, но Моранж уже рванул к выходу. Чертов Матьё со своими песнями, чертов Моден, чертово стекло, которое опять не спасает, хотя должно.       — Мне нечего сказать!       — Подожди, не уходи! — Матьё неожиданно ловко поймал его за рукав свитера, разворачивая к себе, — я еще не все сказал! Тебе не удастся так легко отделаться. За все надо платить! Вспомни хотя бы Пепино… — Моранж замер, чувствуя, как в горле собирается комок. Пепино. И Леклер. Те, перед кем ему каждый раз было стыдно, что у него было то, чего не было у них. А воспитатель и не думал останавливаться, — Твоя проблема в том, Моранж, что ты пытаешься быть кем-то другим. Убегаешь, дерешься, изображаешь из себя хулигана… Других это, возможно, и развлекает, но не меня. Я не стану играть в эти игры. Мне они не нравятся.       «Изображаю? Да какая мне разница…» — подумал было Пьер, уже готовый высказать вслух, что ему глубоко плевать, что нравится Яйцеголовому и он не будет ни под кого подстраиваться, но тот неожиданно закончил:       — … И с завтрашнего дня твое участие в хоре обязательно! Ты будешь петь каждый день!       Что? Моранж с трудом сглотнул, не давая себе снова повторить прошлую ошибку. Только бы не испортить, только бы… А этот гребанный телепат засверкал глазами, как будто все, как всегда, прочитал и понял!       — Иди уже спать! — немного мягче сказал Матьё. Пьер стоял, разрываемый собственными гордостью, восторгом, благодарностью и злостью на самого себя. Надо отказаться! Он не Бонифас, чтобы его можно было вот так купить печеньем-подачкой! Вот только как же от такого «печенья» было сложно отказаться! А с другой стороны, воспитатель же не спрашивал, он утверждал. То есть это не подачка, это как будто его поставили перед фактом, и Пьер вынужден подчиниться чужому давлению и… Яйцеголовый закатил глаза и кивнул в сторону двери, — быстро!       И Моранж поспешно развернулся и рванул из класса, хотя это и было похоже на бегство. Шел по лестнице, спотыкаясь, снова и снова проигрывая в голове этот диалог. Нет, никакой Яйцеголовый, все-таки не телепат. Просто все так случайно вышло. Он сделал свои, какие-то непонятные, ошибочные выводы, но они очень удачно совпадали с желаниями самого Пьера. Теперь, главное, снова все не испортить.       В спальню Моранж заходил уже почти успокоившимся. Несмотря на то, что воспитателя не было, дети уже разошлись по кроватям и даже выключили свет. Только старшие сидели на кровати Клемана и о чем-то шушукались. Пьер тенью скользнул к своей постели и принялся раздеваться.       — А, Моранж, это ты? — сонно вздохнул Леклер и зевнул, — а я тебя ждал, не хотел без тебя засы-э-а-пать…       Пьер замер. Значит его простили уже сегодня, не стали ждать до завтра. Откуда-то изнутри поднялась распирающая волна благодарности и чего-то еще, непонятного. Он не удержался и поделился:       — Матьё взял меня в хор, представляешь?       — Наконец-то, — пробормотал засыпающий Леклер, — теперь будем петь вместе…