La Cage aux rossignols

      Яйцеголовый теперь оставлял его после уроков, чтобы нагнать то, что уже знали остальные. Пьер делал вид, что ему это не нравится и даже, что это его раздражает, но на самом деле наслаждался каждым мгновением, которое посвящалось только ему и музыке. Ощущение было похоже на то, как будто ты разбежался, а затем спрыгнул с тарзанки в воду: музыка поглотила Моранжа, закружила, забурлила, открывая новое, поясняя старое и делая мир вокруг более понятным и красочным. Тот нотный шифр, который Пьер все силился понять, стал неожиданно элементарным и простым: сколько всего разного можно было сказать при помощи всего лишь семи нот. Часть придирок Матьё обрела смысл: не горбись, чтобы не зажимать диафрагму, подтянись, чтобы расправить связки и звук тек легко, не бубни под нос и четко артикулируй, чтобы во рту не было каши… Но самое главное было не это. Матьё сказал, что у него абсолютный слух и очень сильный голос. Пьер впервые ощутил себя особенным и значимым. Он легко подхватывал и с полуслова понимал то, что объяснял ему воспитатель, искренне удивляясь тому, почему остальным так сложно понять такие простые вещи.       — Высокие ноты надо петь на улыбке, — объяснял Матьё на уроке, деловито чиркая мелом по доске, — поток воздуха через малую щель выходит всегда плотнее, поэтому… Ох, Господи, это же физика, как же вам объяснить?       Пьеру же абсолютно было плевать на физику, чтобы понять. Это же так логично и просто: чем меньше щель, тем тоньше свист, а с голосом все точно так же! Если же опустить подбородок, широко открыть рот, тогда легче будет пропевать низкие, глубокие звуки. Как будто горло — это труба. Вот поэтому Матьё и говорит, что у Модена баритон. У него же пасть — что крышка мусорного ведра! И шея бычья! Впрочем, тот все равно не пользовался дарованным ему природой богатством, за что Моранж его втайне презирал.       А еще музыка дала Пьеру возможность впервые ощутить себя лидером, ведущим за собой. Матьё выставлял всех мелких, тихих и неуверенных детей поближе к Моранжу. В такие моменты Пьер ощущал себя наседкой с цыплятами, но система работала. Стоило ему только начать петь, как остальные мальчишки слаженно подстраивались под него, начинали звучать увереннее, насыщеннее и ярче. Как будто Моранж был тем, кто прокладывает дорогу, вытягивает за собой трос, а остальные шли за ним по этому пути, держась за его голос, как альпинисты за страховочную веревку. Это не всегда было просто, в сложном многоголосии Пьер ощущал себя цирковым артистом, который на одноколесном велосипеде балансирует на канате, но тут на помощь приходил Яйцеголовый со своими дирижерскими знаками-подсказками. Он помогал Моранжу удержать равновесие, а тот выводил за собой остальных. Удивительная, перетекающая между партиями мелодия «Разгляди на своем пути» наконец-то прозвучала, и Пьер жалел, что не может разорваться: иногда ему хотелось насладиться этой красотой в качестве слушателя, а не исполнителя. С другой стороны, без него эта песня вообще не звучала, что не могло не льстить его самолюбию.       — Наш хор — это часы! — возбужденно шептал Ле Керек остальным, ради такого дела пошедший против принципов и временно позаимствовав из ящика учительского стола часы без ремешка. Преподаватели почти ими не пользовались. Разве что месье Лангуа временами открывал ящик, смотрел на циферблат, убеждался, что до конца урока еще много времени, и продолжал читать лекцию еще заунывнее, чем раньше. Ле Керек снял с часов заднюю крышку и увлеченно тыкал пальцем в сложный механизм, — все мы — болтики, шестеренки и сами по себе бесполезны. Но когда мы собираемся вместе, то часы начинают идти и показывать время!       Его глаза сияли радостью изобретателя, открывшего для себя новую истину. Леклер Моранж с уважением внимали, зараженные его правотой и простотой гениальности этих суждений. Все они не раз галдели, кричали и пели, но никто кроме Матьё не смог объединить их в хор. А он расставил всех по местам, раздал инструкции и собрал единый, а главное, работающий механизм!       — Вот я, вот ты, — Ле Керек осторожно тыкал в часы спичкой, чтобы не помешать работе ритмично двигающихся деталек, — а вот эта большая штуковина, к которой мы прижимаемся боками — Моранж. Он крутится сам и за ним двигаемся мы.       — А Матьё?       — А он вот этот штырек, чтобы стрелки крутить, — важно пояснил Ле Керек, — он прокручивает все детальки насильно, на нем все держится…       — Месье? Чем, позвольте спросить, вы так заняты на моем уроке?       Мальчишки поспешно отпрянули друг от друга, выпрямляясь и утыкаясь носом в тетради. Ле Керек молниеносно сунул в карман часы, но Рашен уже стремительно шел к ним со своего места.       — Месье Ле Керек? Что вы прячете в карманах, покажите! — потребовал он. Моранж замер, уже мысленно готовясь к взрыву, но тут директор неожиданно наклонился к парте, поднимая забытую мальчишками спичку, — очередное хулиганство! А, впрочем, не удивлен! Ваш воспитатель совершенно халатно относится к своим обязанностям! Месье Матьё, посмотрите! Посмотрите на это! Знаете, что это? Это спичка! А знаете, где этот маленький пройдоха взял ее? На кухне! А знаете зачем? И я не знаю!       Рашен патетично возвел спичку к потолку, сердито глядя на Яйцеголового, хотя, на взгляд Моранжа, тот вообще был не при чем. Впрочем, нелепый воспитатель почему-то даже не думал возражать и отнекиваться, просто очень красноречиво посмотрел на Ле Керека, отчего тот покраснел. С другой стороны, вдоволь нашумевшись, Рашен уже успел забыть из-за чего, собственно, и начался сыр-бор, по карманам не полез и продолжил урок.       — Кретин! — с досадой прошептал Ле Керек, когда директор снова завел свою шарманку про склонения.       Моранж, не поворачивая головы, скосил глаза: на ладони у друга лежали сломанные часы. Ле Керек не успел закрыть крышку, когда поспешно засовывал часы в карман, и потревоженный механизм рассыпался на отдельные колесики, пружинки и штырьки. Пьер видел, что мальчик в досаде поджимает губы — Ле Керек планировал вернуть часы на место, не желая вновь становиться вором. Сидящий позади них Корбен ехидно хмыкнул:       — А был бы папаша Максанс, он починил бы!       Ле Керек вздрогнул так, как будто его протянули плетью между лопаток. Моранж видел, как побелели его сжатые губы, как одеревенело лицо и остро пожалел, что Рашен сейчас стоит лицом к классу. Встать бы да треснуть со всей дури Корбена между ушей! Леклер утешающе положил ладонь на запястье Ле Керека, накрывая пальцами сломанные часы:       — Можно попросить Яйцеголового, он поможет?       Ну, это вряд ли. Пьер был согласен, что, возможно, телепатом и музыкантом Матьё был неплохим, но с часами он бы вряд ли разобрался. К тому же, Леклер мог этого и не замечать, но Моранж-то видел, как Ле Кереку важно, чтобы Матьё изменил к нему свое отношение. Он целый вечер ходил, задирая нос, когда воспитатель переставил к нему нескольких альтов, мотивировав это тем, чтобы они при пении подстраивались под него. Кто-то пытался возражать, что Ле Керека плохо слышно, но Матьё резонно заметил, что пусть у него и тихий голос, но чистый, поэтому сбить его с нот практически невозможно. Разве мог тот после такого фактически признаться в том, что снова принялся за старое?       — Не надо, — хмуро прошептал он, пряча сломанные часы в карман, — я сам.       В это верилось даже еще меньше. Моранж даже подумал было, что теоретически можно попросить маму, если она снова когда-нибудь все-таки придет, чтобы она отнесла часы мастеру, но учитывая то, как редко она его навещала, за это время часов бы точно хватились.       Вечером, возвращаясь после очередной репетиции с Яйцеголовым, Моранж заметил какую-то тень на третьем этаже. Мальчишки говорили, что там раньше тоже были классы, но крыша текла, чинить ее не спешили, так что там занимались только в летнее время года. На широком низком подоконнике на коленях стоял Ле Керек и, прикусив от старания кончик языка, с помощью ножа и остро заточенных спичек, пытался упихнуть механизм назад в корпус.       Пьер не решился отвлекать его, да и в принципе никогда не давал понять, что знает о тайне друга. Где-то через два-три дня месье Лангуа снова открыл ящик стола, недоуменно посмотрел на часы, поднес их к уху, покрутил в пальцах и сунул в карман. Видимо, решил, что они остановились, и сам отнес часовому мастеру. Моранж не знал, как сложилась жизнь Ле Керека после того, как он ушел из приюта, но за то время, которое они еще провели вместе, бывший задира не совершил больше ни одной кражи.