La Cage aux rossignols

      У музыки существовала еще одна особенность, в которой Моранж не сразу разобрался. Она не проникала сквозь стекло. Пьер много думал над этой дилеммой, но так и не пришел к окончательным выводам. Выходило, что пока он пел, то филигранно попадал в ноты, легко находил нужную струю в потоке чужого многоголосия, поддерживал и вел за собой остальных. Но стоило отгородиться, закрыться, как звуки словно отскакивали от стекла, осыпаясь под его ноги четвертинками, восьмушками и диезами. Сам того не желая, Пьер начинал куда-то «уезжать», Матьё размахивал руками, останавливал всех и ругался, что Моранж опять «не слышит остальных и себя», хотя это было очень странно, потому что от их пения дрожали стекла в аудитории. Какое тут «не слышать». Тут бы наоборот, не оглохнуть. Часть ребят упорно следовала за Моранжем по протоптанной им нотной тропинке, кто-то оставался на месте, кто-то вообще скатывался на партию альтов.       — Пойте не голосом! — бегал туда-сюда Матьё, — точнее не только голосом! Пойте всем своим существом! Пойте сердцем! Пойте душой! Музыка должна идти изнутри! Прочувствуйте ее! Пропустите ее сквозь себя! И вот тогда она прозвучит правильно.       То есть он опять нес свою непонятную заумь, но вот тогда-то Пьеру и пришло в голову, что пока он отгорожен от всех своим стеклом, пока он сам ничего не чувствует и никакая из его эмоций не выскользнет наружу, он не сможет почувствовать мелодию, пропустить ее сквозь себя. Вот почему он «не слышал» остальных, а другие мальчишки теряли его трос. Поэтому приходилось чем-то жертвовать. Учитывая, что в жизни на удивление не происходило ничего отвратительного: отношения с Леклером и Ле Кереком пошли на лад, Моден не цеплялся, Рашен не лез, а Мутон давно уже не приходил даже во снах, Пьер пожертвовал стеклом. И, если бы у него спросили, он бы ответил, что, пожалуй, это было время, когда он чувствовал себя почти счастливым.       Месье Лангуа, пунктуально зашедший в класс, стоило только часам указать на четверть двенадцатого, все так же был похож на унылую крысу. Хотя нет, на унылую крысу, которая увидела кусочек сыра, во всяком случае, глазки у него оживленно бегали, а кончик носа подрагивал.       — Так, достали учебники, готовьтесь к арифметике! — запоздало спохватился Яйцеголовый. Мальчики поспешили на свои места. Лангуа ошарашенно заморгал. Дело и вправду было невиданное: чтобы воспитанники когда-то добровольно пожертвовали переменой ради пения? Но в этот раз они настолько увлеклись, что даже не успели достать учебники.       — Коллега, — застенчиво спросил месье Лангуа, — неужели они у вас поют?       «Дошло! Вот тормоз!» — насмешливо подумал Моранж, вытаскивая из парты промокашку, на которой они с Леклером планировали играть во время урока в танчики.       — Да, месье? — взгляд, который Матьё бросил на ребят был преисполнен гордости, — а что, у вас какие-то претензии?       — Нет, что вы! Я обожаю музыку! — у Лангуа даже очки засверкали от воодушевления, — иногда я и сам по настроению что-нибудь напеваю… — и видя, что Матьё не особо впечатлен этим откровением, негромко пропел, — чего мы ждем, порой, мой дру-уг! Чего мы ждем от этой жизни!       Яйцеголовый, не зная, как на это реагировать, вежливо улыбнулся и, наскоро засунув ноты в портфель, поспешил освободить класс, напоследок пожелав Лангуа удачи. Пьер же, весьма впечатленный открывшимися гранями у прежде скучного учителя, мог видеть обратную трансформацию в унылую крысу: глаза у преподавателя потухли, голос скис, теряя краски, губы вновь поджались в куриную жопку, а на стол был извлечен учебник арифметики.       — Арифметика. Параграф семь…       «Нет, показалось…» — тряхнул головой Пьер и принялся разлиновывать на промокашке поле боя.       Урок прошел почти как обычно. Лангуа вещал что-то про дроби, класс тихо дремал, разве что время от времени кто-то вспоминал, что на перемене так и не сходил в туалет, поэтому поднимал руку и отпрашивался. Учитель, загипнотизированный собственным голосом и цифрами, меланхолично махал рукой, не замечая, что за весь урок в туалете побывал весь класс, а кое-кто даже два раза.       Поэтому, когда звонок долгожданно прозвенел свободу, мальчишки счастливой толпой высыпали из класса, пытаясь галдением и смехом вытряхнуть из головы тот минимум информации, который, вопреки их воле, случайно туда проник на уроке. Пьер как раз шел по лестнице и мысленно костерил математику, что она пролезает практически всюду, и нигде от нее покоя нет, даже если речь идет о такой абсолютно далекой от скучных чисел сфере — музыке. Он не был уверен, но размер, который Матьё рисовал после каждого скрипичного или басового ключа, уж подозрительно напоминал те самые дроби, про которые сегодня нудел Лангуа. Моранж даже подумывал подойти к математику и спросить, но так и не решился. Однако, стоило ему бросить взгляд с лестницы на площадку вниз, как все его мысли о музыке и математике будто сами собой вылетели из головы. Там, рядом с сияющим, как новенький сантим, Матьё, стояла мама.       — Здравствуй, — просто сказала она и улыбнулась. Пьер замер. Воспоминание, как закончилась их последняя встреча, больно резануло по сердцу, и стекло резко схлопнулось, отрезая Моранжа от шныряющих туда-сюда одноклассников, делового колобка-воспитателя и маминой улыбки.       — Оставляю вас, — хлопнул себя по бокам Матьё, бросая на Моранжа тревожные взгляды, — заходите почаще!       Он пожал маме руку и, делая огромные, круглые глаза, поспешил по лестнице наверх. Пьер успел зафиксировать, как его круглые брови скользнули вверх, к лысине, а затем услышал торопливое бормотание:       — Я сказал твоей матери, что ты был не в карцере, а у зубного врача.       Пьер удивленно обернулся, сводя на нет все его шпионские игры. Ему хотелось спросить «Зачем?», а потом он сам понял ответ. Матьё не хотел расстраивать его мать рассказом про порку и наказание. Правда, если относительно самого Пьера подобная забота была вполне логична, то какую выгоду с этого имел Яйцеголовый? Лучше б молчал.       «Ну и ладно…» — подумал он, с абсолютно равнодушным видом спускаясь вниз. Пусть не думает, что он рад ее видеть. Он привык в приюте, ему тут хорошо. Он поет в хоре. Он лучший. Матьё сказал, что Моранж будет солистом. Так что, если мама снова оставит его тут, он ни капельки не расстроится.       Несмотря на то, что они долго не виделись, мама явно была растеряна и не знала, как к нему подступиться. Вид у нее был неуверенный и робкий, она словно пыталась вести себя как обычно, даже порывалась обнять, но натыкалась на стекло в глазах Пьера и невольно отступала назад.       — Ты хорошо поешь? — спросила она.       — Да, — не стал отрицать очевидное Пьер. Мамин взгляд неуверенно перескакивал с предмета на предмет, тонкие пальцы подрагивали. Решив заглушить неловкость деловитостью, она поставила на стол свою сумку:       — Ваш воспитатель… Он очень добрый месье… Он хороший, да?       — Нормальный, — ответил Пьер, искренне недоумевая, почему вот сейчас мама ни с того ни с сего решила поговорить о Яйцеголовом. Они не виделись почти полтора месяца. Больше тем для разговоров нет?       — Я… привезла чистую одежду. И шоколад… Вот, — мама снова потянулась к сумке, но так и не достала ничего, — ты рад?       Моранж молчал. Яйцеголовый, чистая одежда, шоколад, в сущности, это были такие глупости. Они вовсе не стоили даже секунды времени, когда она стояла рядом и мялась, не зная, что еще говорить.       Прочувствуйте ее! Пропустите ее сквозь себя!       Стекло Пьер опускал медленно и робко. Мама, словно отзеркаливая его самого, так же медленно отставила в сторону сумку с ненужным никому шоколадом и чистым бельем, сделала робкий шаг навстречу, а затем крепко прижала его к себе. Моранж ощутил ее сладкий запах, почувствовал щекой частый стук ее сердца, услышал ее полный облегчения и радости вздох.       Матьё был прав. Музыка звучала везде.