La Cage aux rossignols

      На улице наконец-то потеплело и зима окончательно покинула «Дно пруда». Весна в этом году была поздняя, какая-то нелепая. Сначала она маскировалась под зиму, потом под осень — потому что первую половину апреля лили дожди, а потом вспомнила все-таки, что она весна, и запоздало включила солнце. Для мальчиков эта пора ознаменовалась новым домашним чтением по литературе, переходе на легкую форму одежды, долгими прогулками и играми во дворе и, конечно же, новой песней.       Яйцеголовый ходил довольный и слегка пришибленный: постоянно что-то намурлыкивал, мог всю самоподготовку что-то быстро строчить на нотных листах, иногда он вдруг резко запинался на середине слова, как будто кто-то подскочил сзади и ловко хлопнул его ладошкой по лысине, забывал, о чем хотел сказать, и шустренько убегал в свою каморку записать очередной музыкальный фрагмент. Мальчишки посмеивались с него, но не выдавали: дисциплинированно готовили домашнее задание без его помощи, не шумели по дороге в столовую или во двор, а на вопрос Шабера или Рашена, придиравшихся: «Почему без воспитателя?» отвечали, что месье Матьё ушел отлить. Старшие парни называли это состояние воспитателя: «Ходит под музой». Это как «под мухой», только, как выразился Дилер, «для интеллигенции».       Пьер, впервые за долгие месяцы, ощущал себя очень близко к тому, что можно было бы назвать «счастьем». С мамой они, наконец, помирились. Снова вернулось ее тепло, улыбки, короткие объятия, наполненные запахом сдобы, ванилина и средства для мытья посуды. Она приносила ему сладости, передавала приветы от Лорана (пусть подавится своим приветом!) и мадам Жули (Пьер никогда особо не любил склочную, любопытную соседку, но между приветом от нее или от Лорана, выбирал соседку) и, что было особенно важно, любила его и не считала преступником. Пьер даже подумывал, что можно было бы попробовать продержаться полгода без нареканий, попросить Яйцеголового написать ему характеристику, и, может быть, к середине лета выйти из заточения. Единственное, что удерживало Моранжа от того, чтобы озвучить эти свои мысли вслух — собственный эгоизм. Потому что Матьё сделал его солистом в своей следующей песне. Солист — это когда Пьер пел один, а все остальные были красивой аранжировкой для его голоса: создавали ненавязчивый фон, дополняли его исполнение мелизмами, задавали тон (как будто Моранж мог бы сбиться!). В любом случае, это звучало невероятно красиво, а еще было очень лестно, и в глубине души Пьеру было жаль терять эти положение и статус. Ведь, если бы он ушел из приюта, пришлось бы уйти и из хора.       Еще одной приятностью стал тот факт, что Моден умудрился попасться Шаберу, когда шарил у него в комнате. Вообще-то, если так посмотреть, виноват был Корбен. Он должен был стоять на стреме, но попался на глаза Яйцеголовому, который потащил его на репетицию. Моден решил планы не менять и влез к учителю физкультуры без подстраховки. Но хитрый еврей оказался не так прост. Ле Керек считал, что после войны и предательства соседей, Шабер никому не доверяет и установил у себя в комнате кучу ловушек. Он клялся, что сам видел, что у него к двери ведет какой-то провод.       — Зуб даю, это хитроумная система! Только кто-то открывает двери, как у Шабера срабатывает автоматика и звенит колокольчик, — заговорщицки шептал он, восторженно блестя глазами.       Более критичный Леклер считал это выдумкой. Где висит колокольчик? В каморке воспитателя? В классе? В учительской? А если Шабер выйдет в туалет или на улицу? Да и провод, скорее всего, вел к люстре или к дозовой коробке.       Был колокольчик или нет, но Шабер поймал Модена на горячем и лично, за шкирку, через весь двор (сердце Пьера обливалось медом в этот момент) оттащил в карцер. Моранж даже мысленно представил, как усатый воспитатель хорошенько высек его врага по его толстой и веснушчатой заднице, прежде чем запереть в темноте, и эта мысль тоже принесла ему должную долю радости.       И даже на этом хорошее не кончилось. Просто в какой-то момент, когда спускаясь по лестнице, Пьер машинально поздоровался с мимо проходящим директором, Рашен вместо того, чтобы сердито вперить в него свои хомячьи глазки и сказать какую-то привычную гадость, просто кивнул в ответ и вполне благожелательно буркнул себе под нос: «Добрый, месье Моранж». То ли он забыл о своей обиде, к чему Пьер и склонялся — сколько можно вспоминать тот случай? , то ли перепутал с кем-то из других воспитанников — тоже немудрено, в приюте было почти семьдесят человек, поди упомни всех. То ли, а так считали Леклер и Ле Керек, директор выбрал себе новую жертву и переключился на нее.       Однажды он даже вышел и присоединился к мальчишечьей игре в футбол. Прелесть этой игры была в том, что во-первых, в ней не участвовал Моден, поскольку был еще наказан, а во-вторых, после футбола был запланировал поход в баню, а это значило, что можно было играть всерьез: с падениями, трюками и финтами, подножками и тому подобным. Правда директор с ними продержался исключительно до момента, пока Рикер, уводя мяч, не наступил на его новые туфли, после чего, прихрамывая, сначала ушел «на трибуны» быть почетным судьей, а потом и, назад, в кабинет. Уже вечером по дороге в баню мальчишки услышали, как Шабер говорит Матьё, что директору просто весна в голову ударила. «Мы все сходим с ума как мартовские коты!» — сказал Шабер и очень забавно рассмеялся в усы. Правда Моранж так и не понял, причем тут коты, и почему Шабер говорит про март, когда уже почти май.       Впрочем, Моранжу и самому иногда казалось, что весна сводит с ума и его. Дочери Рашена тоже перешли на летнюю форму одежды — то есть легкие юбочки, которые так и манили выглядывающими из-под ткани трогательными коленками. Стоило кому-то из сестер показаться на горизонте, как все мальчишки, словно флюгеры за ветром, поворачивались в сторону аккуратных туфелек и кружевных носочков. Всеобщей мечтой было подловить момент, когда порыв ветра взметнет тонкую ткань. Парни постарше даже бились о заклад, кто рискнет приблизиться и резко задрать юбку кому-то из девочек, но так никто и не рискнул. Моранж понимал их — за такое с директора сталось бы устроить публичную порку, а проку — чуть. Ну разве что повизжат они забавно. С другой стороны, такого смельчака ждала бы не только отбитая задница, но и вечная слава героя. В любом случае, Моранж, Леклер и Ле Керек предпочитали не рисковать, а просто наблюдать за тем, как сестры играют в волан: гоняясь за ним с ракеткой, они сами регулярно наклонялись или невольно задирали подол. Правда, ничего интересного Пьер с такого расстояния так и не разглядел. А вот Корбен и утверждал, что старшая из сестер не носит трусов. Сочинял, скорее, как и всегда. Да, даже если и видел! Вот если бы юбка задралась спереди, тут — да, тут уже есть, о чем рассуждать. А голая задница, она и в Африке голая задница. Пьер каждую неделю в бане мог «любоваться» аж тридцатью сразу, поэтому имел полное право заявлять, что ничего в этом интересного нет. Вряд ли у девчонок там как-то по другому что-то устроено.       И последней, но одной из самых важных по мнению Моранжа, радостей, стало возвращение папаши Максанса из госпиталя. Он еще немного высох, исхудал, над бровью у него все еще была нашлепка из пластыря, но он остался все таким же бойким и добрым старичком. Мальчишки никогда особо не отдавали себе отчета, как они привязаны к завхозу-тире-сторожу-тире-стекольщику и так далее. Они регулярно шалили, воровали у него папиросы, подшучивали и придумывали дразнилки, но пока его не было, каждый из них на себе ощутил его отсутствие. В приюте было не так много источников тепла и добра, поэтому исчезновение одного из них, сразу стало очевидным.       Когда старик зашел за решетку внутреннего дворика, его едва не сбили с ног радостные и соскучившиеся дети. Поднялся такой галдеж, что даже Шабер вытащил из окна свою усатую голову, сердито наморщил нос, но разгонять никого не стал. Мелких едва не затоптали в этой толчее, каждый хотел обнять папашу Максанса, поделиться последними новостями, рассказать, что скучал, да даже просто коснуться, пожать по-взрослому, теплую старческую руку, чтобы убедиться: вот он, здесь! Папаша Максанс вернулся!       Только один человек, если не считать Модена и самого Пьера, не побежал приветствовать вернувшегося сторожа. Моранж успел увидеть Ле Керека, который сделал уже было несколько шагов, потом запнулся, остановился, сердито смахнул что-то с лица (не удивительно, они же такую пыль подняли) и убежал в сторону туалета. Яйцеголовый беспокойно вскинул брови, но потом часто семеня ножками поспешил за ним. Пьер, которому было не свойственно демонстрировать такую бурю эмоций, как остальные, оценил взглядом толпу возле завхоза, решил, что лучше он подойдет к нему позже и поздоровается лично, и тоже двинулся за воспитателем. И едва не выдал свое любопытство, потому что и Матьё и Ле Керек стояли сразу за углом.       — Почему ты убежал? — тихо спросил Яйцеголовый. Моранж видел, что Ле Керек стоит к нему спиной, задрав голову и глядя прямо на слепящее солнце.       — Вряд ли месье Максанс будет рад меня видеть, — тихо ответил он.       — Напротив, — горячо возразил воспитатель, — пока он лежал в больнице, то спрашивал чаще всего про тебя!       Ле Керек так резко обернулся к нему, что Пьер едва успел снова спрятаться за угол.       — Но почему? Ведь я же… Я…       — Потому что мудрые люди судят по поступкам. А еще — умеют прощать, — тихо сказал Яйцеголовый.       «Последнее — уж точно глупость!» — подумал Пьер. Но уже без особой уверенности.