La Cage aux rossignols

      Ближе к концу мая в интернат приехал фотограф. Мальчишек ради такого случая внепланово отправили в баню, пригласили парикмахера, который вдохновенно почикал отросшие за зиму вихры, одели в новое, строго настрого запретив бегать, куда-то лазить, что-то трогать в день его приезда. Все потому, что фотограф стоил денег, поэтому присылали его редко. А на фотографии надо было выглядеть прилично. Даже самые отъявленные хулиганы и драчуны где-то за неделю до приезда гостя с подачи Яйцеголового заключили временное перемирие, чтобы на фотографии не быть увековеченным с синяком под глазом или разбитой губой. Матьё даже отжалел каждому по капле своего одеколона, так что фотографироваться мальчишки выходили важные, непривычно чистенькие и аккуратные. Ради такого случая даже Модена выпустили из заточения на неделю раньше, но тот фотографироваться отказался, поэтому фотографу пришлось потом какими-то ухищрениями цеплять его голову из фотографии в личном деле на общий портрет.       А еще через три дня Моден умудрился сбежать прямо из-под носа Шабера во время урока физкультуры. Причем не просто сбежал, а еще и вытащил из ящика Рашена все деньги, переданные приюту на хозяйские расходы. Директор был в гневе: мальчишкам запретили прогулки, заставили почти четыре часа стоять во дворе под палящим солнцем (Рашен искал сообщников). Правда, как выяснилось, Рашена больше беспокоила пропавшая сумма, чем сбежавший Моден. Даже Моранж и старшие устали, а мелкие, вроде Пепино и Бонифаса, начали хныкать уже через час. Потом кому-то из них стало плохо, Матьё и Шабер забили тревогу и как-то уговорили директора сменить гнев на милость, пока дети не стали падать прямо во дворе от изнеможения. Мальчишки уже принялись строить планы коллективной мести, но не успели. Вечером Яйцеголовый собрал всех в спальне и, на удивление спокойным тоном, рассказал всю ситуацию в подробностях.       — Конечно, приюту выделят дополнительное финансирование, — успокаивающим тоном, как со взрослыми, говорил он, — но пока суть да дело, все это скажется и на вас тоже. Печенье, фрукты, мел в класс, даже мыло и фурацилин, чтобы дезинфицировать ваши боевые ранения — на все это нужны деньги. Давайте отнесемся к этому как к испытанию и будем чуть более понимающими и экономными.       — Это что, опять не драться, что ли? — возмущенно спросил кто-то из старших мальчишек. Остальные согласно загудели — и так перед фотографом неделю почти не дрались, а тут снова.       — Но мы же не виноваты, что Моден украл деньги! — обиженно сказал Бонифас — главный потребитель наградного печенья. Корбен рядом с Моранжем как-то странно дернулся, как будто собирался вскочить и бежать искать Модена, чтобы отобрать у него награбленное.       Матьё утешающе погладил его по кудряшкам.       — Как видишь, поступки одного иногда могут повлиять на всех. Давайте не будем злиться на Модена. Он, конечно, хулиган и вор, но это все потому, что он глубоко несчастный человек.       Пьер скептически фыркнул, а Бонифас наивно спросил:       — Это потому, что он не умеет петь?       Однако помимо побега и грабежа, Моден напоследок умудрился спровоцировать для всех проблему куда большую, чем ограничения в еде, горячей воде и прогулках. Конечно и ребята из старшего класса выбрали не самый лучший момент, чтобы прокричать дразнилку под окнами директорского кабинета — как раз тогда, когда Рашен ярился из-за пропавших денег. Тот с чего-то решил, что во всем виноват Матьё и его хор, поэтому официальным директорским постановлением запретил петь. И вот эта новость, как однажды прочитал Моранж в учебнике литературы, «повергла всех в пучину уныния».       — Перестанем петь, станем Моденами, — трагично заявил Ле Керек, сердито кусая губы. Бонифас посмотрел на него и, кажется, всерьез собирался заплакать.       — Этого, конечно, мы никак не можем допустить! — серьезно ответил Матьё и таинственно понизил голос, — мы тут с месье Шабером посоветовались…       Все в комнате притихли, ощутив это чудесное, знакомое каждому мальчишке, чувство, когда он стоит на пороге Тайны и Приключения.       — Господин директор не ночует в школе, — заговорщицки продолжал Яйцеголовый, — однако, пусть согласно официальному директорскому постановлению мы не можем тратить учебное время на пение, но вот как распоряжаться личным — это уже наше решение.       Распоряжаться личным временем. Звучало очень по-взрослому. Моранж был уверен, что до этого момента никто в «Дне пруда» и не подозревал, что оно у них в принципе есть.       — Мы можем репетировать перед сном или утром. Месье Шабер сказал, что нас прикроет и, если что, предупредит о диверсии, — продолжал Матьё.       — Что? — не понял Корбен.       — На стреме постоит, чшш! — пихнул его под бок Деллер. Матьё укоризненно покосился в их сторону и продолжил.       — Однако, вы сами понимаете, это дело повышенной секретности. Месье Рашен не должен узнать! Ни звука, ни намека! Мы должны делать вид, что подчинились режиму!       — Как партизаны при немцах! — прошептал кто-то из старших, и все, даже Пепино, сразу же преисполнились ответственностью от поставленной задачи. Моранж, правда, сомневался, что младшие смогут удержать секрет, с другой стороны, маловероятно, что кого-то из них директор воспринял бы всерьез.       — Так что, договорились? — серьезно спросил Яйцеголовый.       — Да, месье, конечно! — загалдели мальчишки, — мы будем молчать!       — Верю в вас, — солидно кивнул Матьё, — тогда сегодня объявляю первую подпольную репетицию! Строимся на распевку, только наденьте носки, а то простудитесь.       Новая песня, которую они разучивали, называлась «На память» и была, по словам Яйцеголового, «пронизана трагизмом утраты». Воспитатель всегда очень забавно объяснял предысторию каждой песни, по его словам, прежде чем петь, надо было прочувствовать, настроится на эмоцию, иначе музыка зазвучит неверно. «Это что-то, невероятно для вас ценное и важное! Что-то, что вы потеряли, по чему скучаете, но грусть, хоть и сильная, должна быть обязательно светлой. Иначе слушателю станет больно! И он больше не захочет вас слушать…» — рассказывал он. Моранж, когда пел эту песню, представлял себе самолетик месье Моро. Представлял, как он летит в голубом и светлом небе, поблескивая звездочками на крыльях, а потом мягко приземляется в траву. Главное, было не вспоминать черный зев окна киоска, где самолетик безвозвратно сгинул, потому что иначе грусть переставала быть светлой. Пьер смутно подозревал, что образ не совсем правильный, но в его жизни было не так много ценных вещей, которые ему довелось потерять.       Однако эта репетиция была другой. Такие репетиции Моранж любил гораздо больше, потому что на них Матьё объяснял интересные музыкальные приемчики, а не скучнятину про «трагизм утраты».       — Звук должен быть упругим, — важно расхаживал воспитатель по комнате, — как новенький мячик. Хоп-хоп-хоп! Отскочил! А у вас что? А у вас он растекается! Ляпсается, как будто вы чернильные бомбочки швыряете! Давай-ка Иллуз, ну-ка спой мне четвертую цифру!       — А! А! А! — тоненько пропел тот, но Матьё возмущенно замотал головой.       — Нет, не то! Работай мускулатурой живота. Как будто выталкиваешь звук животом! — он деловито подкатился к Иллузу, задрал ему пижамную рубашку и положил ладонь на его пухлое, белое пузо, — ну? Толкай?       Иллуз озадаченно посмотрел на Матьё и пихнул его животом. Мальчишки рассмеялись.       — Нет, смотри, — совсем не рассердился Матьё и положил ладонь Иллуза на свой круглый живот, — А! А! А! Чувствуешь? Это сокращается пресс! Я мышцами выталкиваю воздух. Помогаю себе. И звук упругий, как мячик. Давай, ты попробуй?       — А! А! А! — отрывисто зазвенел Иллуз и его лицо вытянулось от удивления, как у человека, узнавшего о себе что-то новое.       — Во-о-от! Уже лучше! — похвалил Яйцеголовый, — давайте-ка все вместе потренируемся! Руку на живот! И толкаем звук, сокращаем мышцы пресса! А! А! А!       Брови Шабера, когда он заглянул в спальню на странные звуки, уехали на лоб и затерялись где-то в волосах. Весь класс, задрав пижамы, сосредоточенно «А»-кал, а вдоль строя воспитанников ходил Матьё, клал чужие руки себе на живот, накрывал своей ладонью пупы мальчишек и тоже издавал непонятное «А! А! А! Толкай! Толкай!».       — О! Месье Шабер! Вы как раз вовремя! — восторженно воскликнул воспитатель, немало не смутившись, чем поверг физкультурника в шок, — думаю, нам потребуется и ваша помощь!       — Что тут происходит? — ошарашенно спросил Шабер.       — Мы учимся подбрасывать звук, как шарик! — охотно поделился Леклер, — месье Матьё говорит, что нужны хорошо развитые мышцы живота! Пресс! Вот! А! А! А! Слышите? Как мячик прыгает!       — Да-да! — Матьё выпрямился и, радостно сверкая глазами, двинулся к учителю физкультуры, не замечая его шокированного вида, — мальчикам помимо бега, нужно еще упражнений на пресс подобрать! Очень надеюсь на вашу помощь, Шабер! А то это не дело! Могу я рассчитывать на вас?       Шабер перевел нечитаемый взгляд с Яйцеголового на сосредоточенно «а»-кающего Пепино и слегка заторможенно кивнул. Не понимая, с чего вдруг у учителя физкультуры такая реакция, Моранж пожал плечами и продолжил упражнение. Завтра на уроке физической подготовки надо будет особенно постараться. Пьер не мог допустить, чтобы кто-то в хоре пел лучше него. Сказал Матьё развивать мускулатуру живота, значит Моранж просто обязан быть лучшим. И точка!