La Cage aux rossignols

      — Где ты был?       Пьер молча кивнул в сторону лестницы. Он мысленно порадовался, что успел сбегать в туалет и умыться, скрывая улики своего душевного раздрая. Матьё вряд ли будет злорадствовать и упиваться торжеством, но все равно. Обойдется.       — Я просил не уходить.       Моранж пожал плечами. Он и не уходил.       — Прошу прощения, месье Матьё, — вмешался Шабер, — мы беседовали.       Это, конечно, была ложь, потому что «беседовал» только Шабер, а Пьер даже слова не сказал, если только не считать слезы словами. Но стекло в горле как будто стало меньше и уже не так резало.       — Я, кстати, хотел с вами поговорить на тему воскресного концерта, — Шабер деловито зашагал по лестнице, увлекая за собой Яйцеголового, — как вы смотрите на то…       Их обсуждение затянулось. Даже во время обеда Шабер что-то активно втолковывал Матьё, к их беседе присоединился даже Лангуа и папаша Максанс. Мальчишки были уверены, что старшие обговаривают воскресный концерт, а Ле Керек божился, что когда проходил мимо, услышал фамилию директора, и на самом деле воспитатели планируют бунт и революцию для свержения режима Рашена. Мол, если провернуть все на глазах Попечительского Совета... Матьё отвечал односложно, был еще более рассеян и задумчив. Пару раз Пьер ловил на себе его внимательные взгляды, но однако это не пробило броню его равнодушия. Моранж почему-то на все сто был уверен, что Шабер сохранил в тайне этот эпизод у окна.       На следующий день Матьё отпросился по своим делам на вторую половину дня. Класс разделился на две неравные половины. Одни — приверженцы теории Ле Керека — были уверены, что Матьё, как самого неприметного, отправили на закупку вооружения и касок (отбиваться о Рашена, конечно же). Другие — менее авантюрные и более приземленные (большинство малышей) — предполагали, что по случаю праздника Яйцеголовый отправился покупать конфеты. Пьер же считал, что ошибаются и первые, и вторые, но даже наедине с собой избегал размышлений про воспитателя. Потому что сразу вспоминался разговор у окна и лезли всякие странные мысли, вроде: а сказал бы Шабер Матьё то же самое, что он сказал Пьеру? И вообще. Слишком много чести Матьё — думать о нем! Обойдется!       — Разбейтесь на группы, — велел Шабер, озадаченно почесав макушку. Он заменял Яйцеголового на самоподготовке, но понятия не имел, чем их занять. Потому что уроков им не задали — чтобы могли полностью сосредоточится на концерте, а забавных игр, как Матьё, Шабер не знал. Он умел организовывать только подвижные игры. — Вот так, как сидите, по рядам. Давайте придумаем приветственную речь для дам из Попечительского Совета. А потом ваш воспитатель выберет из трех лучшую. Только сильно не шумите.       Это он, конечно, загнул. Ребята заволновались, осознав доверенную ответственность, и естественно загалдели как растревоженный улей.       — А можно нам в команду Корбена, — выкрикнул Иллуз, — а мы отдадим Моранжа?       — Не нужен нам ваш Моранж, — тут же возмутились со второго ряда, — оставьте его себе!       — Тогда нечестно выходит! — возразил Иллуз. — У вас людей больше! Давайте вы нам отдаете Корбена, себе забираете Бонифаса с первого ряда, а мы туда отдадим Пепино. На первом ряду почти все старшие! Будет почти равномерно.       — Так, стоп, — вмешался в кадровые перестановки Шабер, — поясните, чем вам не угодил месье Моранж?       Класс замолк. Охваченные идеей, все как-то подзабыли, что внутренние конфликты нельзя палить перед воспитателями. Однако уже было поздно. Моранж устало подпер щеку кулаком, рассеянно наблюдая за одноклассниками с последней парты. Ему даже было не особо интересно, как они теперь будут выкручиваться. В конце концов, это был их выбор.       — Месье Моранж, вам есть, что сказать?       Пьер покачал головой. Не он начинал этот бойкот. Не он проговорился Шаберу, а значит и не ему объясняться. Он чуть демонстративно пожал плечами — мол, не имею ни малейшего понятия, месье.       — Месье Иллуз! Я вас слушаю! Поясните мне, что это за изгнание? Молчите? Тогда, может быть, вы, Леклер? Насколько я помню, до недавнего времени вы были дружны, — Шабер, конечно, не стал бы намекать на ту ситуацию с Роже, но Пьер почему-то сразу о ней вспомнил.       — Ничего такого, месье, — Леклер бросил на Пьера взгляд через плечо, — просто поссорились. Так бывает.       — И что же вам мешает «просто помириться»?       — Он сбросил бомбу на месье Матьё! Чернильную! — не выдержал Корбен. Прозвучало это так надрывно и оскорбленно, как будто бомбу Пьер сбросил на него. Все остальные тут же загалдели, поддерживая его негодование.       — Это я знаю, — не дрогнул Шабер. — И за это, если не ошибаюсь, месье Моранж был сурово наказан. Его отлучили от хора, — «Отлучили». Какое интересное слово. Округлое, скользкое, с него все как будто скатывается. На самом деле все проще. Жестче и категоричнее. «Выгнали». — Вот только… При чем тут вы?       В классе снова стало тихо.       — Это конфликт между месье Матьё и месье Моранжем. Поэтому, спрашиваю еще раз. При чем тут вы?       — Мы вступились за месье Матьё! — выпалил Рикер.       — Считаете, он сам не в силах разобраться? — насмешливо спросил Шабер. — Уверяю вас, каким бы добрым вам не казался ваш воспитатель, никому в этой школе не удастся переломить его через колено. Тем более, месье Моранжу.       Ну это он загнул. Есть же Рашен. Да и сам Шабер. Да и тот же Модэн, без которого интернат вздохнул свободнее, и тот легко бы подавил Яйцеголового. А Пьер… А Пьеру плевать на него. Больно надо — мараться!       — Он нас бросил! Ему на нас плевать! — выдохнул наболевшее Леклер. — У нас первый в жизни концерт, а он… Он бросил нас и молчит!       — Ох, вот оно как, — понимающе протянул Шабер, — что же, теперь понятно. Месье Корбен, Бонифас, месье Пепино, можете пересесть, чтобы, как выразился месье Иллуз, «уравновесить» команды. Однако, прежде чем вы начнете задание, хочу чтобы на досуге вы подумали вот о чем. Представьте мм… соревнование по перетягиванию каната. Вы проигрываете, потому что вам не хватает людей. А на скамейке запасных сидит один из ваших, но он с вами не тянет. Обидно, не так ли?       — Да! — согласно загалдели мальчишки. Большинство из них оборачивались на Пьера и тот снова почувствовал себя неуютно. Черт, и зачем Шабер это все затеял? Сейчас они еще больше на него обозлятся.       — Действительно обидно. Я бы тоже обиделся, а то и разозлился! — продолжил физкультурник. — Ведь он здоров, силен, умеет и хочет участвовать. Вот только ему не дают взяться за канат. — Класс опять замолчал. Шабер обвел всех внимательным взглядом и снова остановился на Леклере. — Так вот, месье. Дайте ему канат. Или тяните сами и не нойте.       Этим вечером с Пьером неожиданно заговорил Ле Керек. Вернувшийся к ужину Матьё, который к разочарованию всех не привез ни конфет, ни оружия, ни касок, собрал ребят на последнюю репетицию. Моранж забрался в свою кровать, жалея, что сейчас слишком жарко, чтобы накрыться с головой одеялом и ничего не слышать. Бесконечные репетиции, наконец, дали результат — в большинстве случаев ребята пели чисто и слаженно. Разве что немного неуверенно, шероховато. Яйцеголовый как раз отрабатывал одно из сложных мест, когда к удивлению Пьера на его кровать сел Ле Керек.       — Я сказал, что мне надо отлить, — неуверенно пробормотал он, наматывая полу рубашки на палец, как будто ожидал, что Пьер спросит, почему не поет. Моранж, конечно, ничего не спрашивал, а на его пояснение ничего не ответил, просто перевернулся на другой бок, спиной к бывшему другу. Ле Керек еле слышно вздохнул, но не ушел. — Послушай, Моранж… Я тут подумал, что Шабер прав. Они все дураки и совсем не поняли ничего про ту веревку, а я… Я знаю, каково тебе. Когда я покалечил папашу Максанса я тоже чувствовал… ну это. И это было дерьмово. Но у меня все было по-другому. У меня были вы, я был не один. А Матьё он… Он помог мне тогда. Нашел способ, чтобы у нас с папашей все наладилось, — в голосе Ле Керека зазвучало все больше неуверенности. — Это тяжело объяснить, но хотя папаша Максанс так и не узнал, что это я, мне было все равно очень плохо. Оно жрало меня изнутри… И я не мог попросить прощения у него, потому что выдал бы себя, и от этого было еще гаже, но Матьё помог мне помириться с ним, хотя мы и не ссорились… И с собой тоже.       Пока Пьер очень смутно понимал мысль Ле Керека. И абсолютно не видел связи между ловушкой для старика и чернильной бомбой для Яйцеголового. Но он лежал и слушал, потому что это позволяло ему отвлечься от вкрадчиво и нежно льющейся песни.       — Вот… И я вспомнил об этом сегодня. Что я-то не был один. Меня поддерживал Матьё и вы были рядом. А если бы я был один, я бы, наверное, сошел с ума от всего этого. Ты подумай, Моранж… Если тебе нужен кто-то, кто поможет тебе помириться с Яйцеголовым, я помогу. Я поддержу тебя. Я даже с тобой пойду, если хочешь, и буду говорить за тебя. Ты, конечно, мастер держать лицо, но я точно знаю, как тебе дерьмово сейчас. И это не ради хора. Вот. Я потому и пришел именно сейчас. Ты подумай, ладно? И не обижайся на Леклера. Он просто слишком хороший, правильный… И потому он никогда не бывал на нашем месте. Ему не понять нас.       Ле Керек вздохнул и поднялся. Ему надо было возвращаться обратно на репетицию. Моранж молчал, но не потому что ему было плевать на сказанное Ле Кереком, а потому что он был растерян. Тот, как и Шабер, как-то смог протиснуться, пробраться сквозь стекло и пусть неловко и неуклюже, но все же задеть его.       — Я пошел, а ты подумай, ладно? Я готов стать твоей веревкой.