La Cage aux rossignols

      В воскресенье все в интернате как будто сошли с ума. Всех детей нарядили по-праздничному, даже старший класс, который не выступал и вообще никак с концертом был не связан, кроме, разве что, их заставили таскать туда-сюда стулья. Двор, в котором директор собирал всех на Общий Сбор, а воспитатели проводили утреннюю, обеденную и вечернюю поверки, украсили цветами, и он теперь совсем не напоминал тюремный дворик. От директора за несколько метров шибало дорогим одеколоном, даже папаша Максанс причесался, и хотя он снова был в привычно серой и старой одежде, даже Пепино было ясно, что это парадная старая одежда. Из кухни одуряюще пахло чем-то завлекательно вкусным. Дежурные по секрету рассказали, что мадам Мари с помощницами натушила целый казанок мяса, что бывало, обычно, только на Рождество, День Победы и День взятия Бастилии. А на десерт всех ожидало аж четыре противня пирога с джемом. Рашен даже велел открыть решетку на КПП, и у ребят появилась чуть ли не единственная возможность побегать и погулять в интернатском парке — директор понимал, что никакой дурак не сбежит, когда готовится такой пир.       Когда начали подъезжать первые автомобили, мальчишки занервничали и заволновались. Пепино сразу сунул пальцы в рот — грызть ногти, Делер начал торопливо делать на ладони шпаргалку — боялся, что забудет ноты, а Корбен бегал туда-сюда, путался у всех под ногами и выглядел еще более тупым, чем обычно. Моранж хотел тихонько сбежать от них всех и переждать концерт где-нибудь на чердаке, но как назло, в этой суматохе никак не удавалось незаметно улизнуть. Потому что Шабер припряг его и еще нескольких ребят из старшего класса, которые выглядели более-менее симпатично, встречать гостей у входа в интернат и провожать через парк. Пьеру было не привыкать надевать на себя маску Красавчика, и он прекрасно знал, что его обаяние — именно то, что надо для расфуфыренных дамочек из Попечительского Совета. Но меньше всего на свете ему хотелось вежливо улыбаться, галантно подставлять локоток лицемерным теткам и вести бесполезные разговоры ни о чем. Однако Шабер был тем, кто вчера утешал его на подоконнике, а еще он никогда не осуждал его, не смеялся над ним и не пытался унизить, как это делали Роже и Рашен. А, да. Еще он никогда не смотрел влюбленными глазами на его мать. Поэтому Моранж сжал зубы и послушно сделал несколько ходок через парк.       Правда, у него было некоторое подозрение, что это заговор — потому что как-то уж подозрительно шептались Шабер с Матьё на завтраке. А еще, только было Пьер собрался улизнуть, как его перехватил папаша Максанс с очередным поручением. Моранжу пришлось стоять добрых двадцать минут с охапкой цветов, дожидаясь, пока старик принесет подходящую вазу, причем, как назло, именно в том помещении, где Матьё с остальными проводил распевку. Потом еще пришлось бежать за ключами, передавать сообщение от директора мадам Рашен и ее дочерям, что можно выходить, затем помогать мадам Мари нести графины с лимонадом и огуречной водой. Как будто весь интернат сговорился, не давая Пьеру возможности убежать и спрятаться. А затем… Затем вдруг выяснилось, что гости уже расселись и хор готов выступать, свободного места «в зале» для Моранжа нет, а идти мимо всех — некрасиво и неудобно. Рашен увидел Пьера, когда тот попытался проскользнуть мимо отвернувшейся к сопровождающей ее девушке графини, сделал страшные глаза и украдкой показал кулак, а потом помахал ладонью, намекая отойти и спрятаться за колонну, чтобы не привлекать внимания. Тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться и устало прислониться лбом к прохладному камню. Наверное, это была Божья Воля. Самим Провидением было решено вынудить его остаться на концерт, чтобы терзаться тем, что его голос не будет на нем звучать. За то, что швырнул в Яйцеголового чернилами, за то, что он горделивый упрямец, за то, что, несмотря на слова Шабера, Пьер не смог простить Матьё, и, наконец, за то, что, несмотря на протянутую Ле Кереком руку помощи, он не решился попросить прощения сам.       Вперед вышел Бонифас, которому доверили вручить графине цветы, именно те, что пол-утра сторожил Пьер. Маленький отличник так заробел, что смог выдавить из себя только три слова из написанной мальчишками и отредактированной Яйцеголовым речи. Впрочем, графиня, как и все присутствующие дамы, умилилась и растаяла, а Пьер снова подумал, что Матьё не так-то и прост. Какой тонкий и продуманный ход — все-таки воспитатель знал, кого посылать, чтобы сразу настроить добрую половину Попечительского Совета на свою сторону. Тем временем взрослые начали свои этикетные танцы: графиня хвалила директора, Матьё хвалил директора, директор хвалил себя. А затем внезапно все разошлись и мальчишки с хора торжественно подтянулись.       — Что же мы сегодня услышим? — расплылась в сладкой улыбке графиня Пошан.       — «Ночь» Рамо, графиня, — отозвался в ответ Яйцеголовый.       — О, это должно быть прекрасно! — графиня с удобством устроилась в кресле, которое ей уступил из своего кабинета директор. — Прошу прощения, а кто этот мальчик, который стоит в сторонке? Он наказан?       Глаза Рашена стали огромными и красноречиво сулили Пьеру хорошую трепку, если не карцер. Тот тут же пожалел, что не спрятался лучше, однако уходить за колонну теперь уже было глупо, поэтому он остался стоять, как стоял. Матьё же невинно вскинул брови и небрежно отозвался:       — Этот мальчик? Он — исключительный, — вот же зараза лысая! И не соврал! Пьер сжал зубы, злясь на то, как Матьё играл словами. На то, как он низложил этот комплимент подтекстом, который поймет только сам Моранж. Изгой — ведь тоже исключительный. Яйцеголовый тем временем продолжил: — Мы можем начинать?       Графиня благосклонно кивнула. Матьё оглянулся на ребят, привычно взмахнул руками, собирая внимание на себе, затем постучал по голове Корбена, как всегда делал перед тем, как давать затакт…       — О, ночь! Вечная, тихая тайна… — зазвенели голоса мальчишек. Они вступили идеально — так, как учил Матьё: мягко, вовремя и чисто. Пьер ощутил одновременно и облегчение, и острый укол зависти и досады, что его не было рядом с остальными. Место для выступления Яйцеголовый выбирал очень придирчиво: Пьер слышал, как он объяснял, что некоторым песням очень важна правильная акустика. Вот и сейчас — голоса мальчишек отражались от стен и казалось, что музыка окутывает со всех сторон, завораживает, несет слушателя на своих крыльях к небу…       Моранж придирчиво вслушивался в каждый звук, особенно переживая за первые голоса — как они без него? Но они справлялись и справлялись прекрасно. Единственный, кто умудрился подпортить общую картину, был Корбен, попытавшийся присоединиться ко вторым голосам и сфальшививший так явно, что у Пьера уши в трубочку едва не свернулись. На лице Ле Керека на секунду мелькнула паника: хоть он и вел за собой вторые голоса, но голос у него был тихий, и столь явная фальшь Корбена могла утянуть за собой всю партию.       — И нас, детей своих, одари сном надежды… — Матьё снова взмахнул рукой, собирая звук в невидимую коробочку. Несколько томительных мгновений во дворике была тишина, которая вот-вот должна была смениться всеобщим вдохом, но Яйцеголовый неожиданно отвернулся от остальных и прямо посмотрел на Пьера.       Указал на него ладонью, как бы говоря: «Твоя очередь, Моранж, готовься…». И остальные хористы молчали, будто все так и было запланированно, и два десятка пар глаз с ожиданием смотрели на него, словно не было этой дурацкой чернильной бомбы, не было томительной недели тишины, словно они, как и всегда, репетировали первый куплет хором, а целый второй куплет был отдан на соло Моранжу. Матьё чуть приподнял свои круглые брови, и Пьер узнал этот взгляд: «Ты так будешь петь? Выпрямись и встань устойчиво! Хватит горбиться, ты солист, а не вопросительный знак!».       Пауза затягивалась. Кто-то из слушателей зашептался и на них сердито шикнули. Пьер выпрямился совершенно машинально, вытащил руки из карманов, все еще продолжая недоверчиво смотреть на воспитателя. Вот сейчас… Сейчас он равнодушно отвернется и… Но Матьё не отворачивался. Смотрел прямо на него, не отводил глаза. Спокойно, привычно, как смотрел на всех репетициях раньше: с внутренним спокойствием, что здесь ему переживать не о чем — Пьер прекрасно справится с поставленной задачей.       «Готов?»       «Но…»       «Ты готов, Пьер?»       «Да, месье».       «Даю затакт, дыхание… И!»       Этот диалог, конечно, никто, кроме них, не услышал — для этого тоже надо было быть телепатом. Матьё плавно взмахнул ладонью, и Пьер, повинуясь ей, набрал в грудь воздуха. В последнее мгновение в голове промелькнула паническая мысль: надо убрать стекло! И он же теперь не может петь! Он не разговаривал почти неделю! Его горло было навсегда иссечено осколками стекла, и ничего кроме сипа извлечь не в состоянии! В конце концов, Пьер даже не распет! Но было поздно. Ладонь мягко опустилась вниз, подавая сигнал, и Моранж отпустил звук машинально, на рефлексах.       Первая нота — нежная, чистая и звонкая — мягко поплыла по воздуху, потянула за собой вторую и третью. Это было очень странное пограничное состояние — дикое напряжение и головокружительное облегчение. Его голос не исчез. Он все еще был. Пьер пел идеально и чисто, в горле не клокотало, язык не был пересушен, не было ни сипа, ни хрипоты… И это одновременно и удивляло, и настораживало. Хорошо, что мадам Мари не позволила ему выпить лимонада, разрешив только промочить горло огуречной водой. Матьё всегда говорил, что перед пением… Так, стоп!       Сложная головоломка случайностей неожиданно сложилась в простую и понятную картинку. Яйцеголовый не разрешал ему уходить с репетиций. Пьер думал, что это он мстит ему, вынуждая раз за разом слушать отрабатываемые кусочки, но теперь понял, что цель у Матьё была совершенно другая.       — Даже если ты заболел и не можешь петь, — выговаривал воспитатель как-то Леону, решившему сбежать с репетиции, — сиди и слушай, как поют другие. Ты не поверишь, но даже молча, просто слушая, можно выучить и отработать свою партию, запомнить правильное звучание...       Вот зачем Шабер дал ему задание и гонял туда-сюда, вынуждая все время быть на глазах и не давая возможности сбежать и спрятаться. Вот почему папаша Максанс вынудил его стоять и сторожить цветы во время распевки — Матьё знал, что Пьеру будет достаточно даже просто поприсутствовать на ней, чтобы настроиться. И мадам Мари со своими кувшинами, и «внезапно» исчезнувший стул в зале… Вряд ли, конечно, Яйцеголовый договорился с Рашеном, вероятно, это удачное совпадение, но даже если бы не он, Максанс или Шабер как-то бы вынудили Пьера остаться возле колонны и не выпустили бы со двора.       Значит, Матьё простил его. И простил, судя по этому сложному плану, уже давным давно. Так может, Шабер все-таки прав?       И все это пронеслось в голове у Моранжа вместе с первыми тактами песни, оставив его в невероятном смятении. Матьё не отводил от него взгляда, как будто — хотя почему «как будто?» — читал эти мысли в его голове. И это доброе спокойствие в его глазах, сдержанное удовлетворение человека, который только подтвердил свои ожидания, окончательно вернули Пьеру душевный покой. Он был счастлив снова оказаться на своем месте. Благодарен, что Матьё позволил ему снова быть той самой «шестеренкой», которая делала механизм их хора совершенным. Горд, что оправдал ожидания, что даже после недели молчания его голос звучит также чисто и звонко, как будто он репетировал только вчера.

О, ночь! Чудная, дивная тайна.

Взмахни своим крылом

с рассветом та́я.

Над землей паря

тенью нежной,

приблизь тот час когда

вдалеке

заря забрезжит.

Вы вместе навсегда —

две сестры —

ночь и надежда.

      «Ты молодец, Пьер! — сказали ему глаза и улыбка Матьё. — Я горжусь тобой».       И Пьер робко улыбнулся в ответ, неожиданно понимая для себя, что как не чувствует осколков в горле, так и не чувствует больше обиды на Яйцеголового. Когда он его простил? С первым звуком, который вырвался на свободу? Или еще раньше, когда Матьё приглашающе качнул ладонью, первым делая отступающий ход в их бессловесной, молчаливой игре?       Остальные голоса мягко вплелись, подстроились под него, завершая последние такты песни. Пьер чувствовал, как они подхватывают его звук, оплетают, поддерживают, добавляя ему сил и оттенков своим звучанием, подталкивая вверх к снова ставшему ослепительно-голубым небу…       Несколько секунд стояла томительная тишина, а затем зал взорвался аплодисментами. Даже Рашен соизволил несколько раз хлопнуть в ладоши, а потом встал, явно собираясь прервать овации и что-то сказать, но ему не дали. Все приняли его жест, как сигнал, и тоже поднялись со стульев, еще энергичнее хлопая в ладоши.       Матьё сиял. Он взмахнул левой рукой:       — Первые сопрано — поклон! — Мальчишки слаженно шагнули вперед, немного нелепо, но с каким-то внутренним достоинством, гордостью, кланяясь в пояс. — Вторые сопрано — поклон! — Аплодисменты зашумели громче. — Альты — поклон! Басы — поклон!       Графиня прижимала руки к груди, кто-то из дам вытащил платочек и промокнул глаза.       — Ну-с… — начал было Рашен, когда овации стали стихать, но Матьё перебил его:       — Солист — Пьер Моранж! Поклон!       И аплодисменты загремели снова. Пьер растерянно оглянулся на Яйцеголового, но, повинуясь его жесту, вышел вперед и тоже поклонился. Все было слишком… Непривычно. Дурацкая улыбка не сходила с губ. Щеки начали краснеть. Моранж не привык к такому и не знал, что ему сделать, чтобы вернуть лицо «как было».       Он отчаянно обернулся, не зная, куда отступать, когда вдруг Ле Керек заговорщицки подмигнул ему и кивнул на гордого и довольного Матьё.       — Кхм, мадам и месь… — снова начал Рашен, но Пьер бесстрашно поднял правую руку, указывая ладонью на Яйцеголового и звонко выдохнул:       — Дирижер и художественный руководитель — Клеман Матьё!       Директору пришлось заткнуться в третий раз. И эти овации были самыми бурными из всех.       Наконец, всеобщая суматоха кончилась. Графиня и дамы из Совета закончили свои восторженные речи, комплименты и восхищения. Раздутый от гордости как индюк Рошен повел мадам Пошан и остальных в столовую на торжественный обед. Мальчишки делились впечатлениями, старшеклассники снова таскали стулья, Лангуа, чуть ли не теряя очки от возбуждения, что-то выговаривал Шаберу, который в ответ поддакивал и согласно хлопал математика по плечу своей огромной ладонью. Тот аж крякал и едва не приседал, но продолжал что-то восторженно вещать и размахивать руками. А потом все неожиданно стихло, и Моранж осознал, что во дворе не осталось уже никого постороннего. И все взгляды опять скрестились на нем.       В первый момент он снова захотел сбежать, но практически сразу понял, что это бесполезно. Мальчишки держали его своими взглядами, в глазах у Шабера и Максанса сквозило ожидание, а еще это было трусливо и жалко. А Моранж никогда не был трусом. Вторым его порывом было успокоить дыхание, стереть эмоции и сделать независимый вид, но Пьер поймал взгляд Матьё. Понимающий и сочувствующий. Пьеру показалось, что Яйцеголовый не ждал от него публичного покаяния, оно было ему не нужно, что ему хватило и того, что они сказали друг другу, когда Моранж пел, но… Остальные-то не были телепатами. А Моранжу с головой хватило недели, чтобы понять, что для них это было не менее важно. Что в едином механизме обида одного задевает всех. И вот им-то и нужны были слова. А значит, если он хотел снова быть частью этих часов, молчаливого прощения от Матьё будет недостаточно. Его должны принять и простить все остальные. Всякая исключительность бессмысленна, если ты один.       Неожиданно из толпы к нему вышел Ле Керек и просто встал рядом.       — Давай, Моранж, смелее! — еле слышно шепнул он, но Пьеру показалось, что его шепот был оглушающим и его услышали даже дамы в столовой и старшеклассники на втором этаже.       Пьер чуть было не огрызнулся, чуть было снова все не испортил, но тут чья-то теплая рука нашла его левую ладонь. Моранж машинально оглянулся. Леклер с независимым видом смотрел в сторону. От него прямо фонило этой мыслью: «Я до сих пор тебя не простил!», но он переплел свои пальцы и Пьера, хотя это выглядело совершенно по-детски, по-девчачьи, и его первого за это засмеяли бы свои же, а потом еще месяц бы дразнили, а то и больше. Даже Ле Керек не решился на столь демонстративную поддержку. Моранж сглотнул, снова ощутив колючее стекло в горле.       — Месье Матьё, — голос прозвучал сипло, как будто вспомнил, что его хозяин не пользовался им почти неделю, — простите меня за то, что я швырнул в вас чернилами. Мне очень жаль. И я… — голос пропал и слова прозвучали еле слышно: — Я больше так не буду.       — Я знаю, Пьер, — серьезно кивнул воспитатель. — И нет. Конечно, я больше не сержусь на тебя.       Пальцы Леклера так крепко сжали его собственные, что Моранжу даже стало больно. Он откашлялся, прогоняя предательскую хрипотцу. Это сказать оказалось в сотни раз сложнее, чем просить прощения:       — Пожалуйста, вы позволите мне вернуться?       Почему-то с облегчением выдохнули все присутствующие. Как будто это они, а не Пьер просили прощения. Как будто это их, а не его, выставили из хора. Выжидающие взгляды — а Моранж это ощутил особенно чутко — сосредоточились на Яйцеголовом. Тот улыбнулся и вдруг шагнул к нему, притягивая к себе в совершенно неуместные объятия, и буквально утыкая Пьера носом в свой пиджак:       — Ну какой же это хор — без солиста?       Ребята взорвались ликующими криками и радостными воплями. Пальцы Леклера разжались. Ле Керек одобрительно хлопнул его по руке так, что, наверное, потом останется синяк. Моранж ошеломленно моргал, настигнутый оглушающей волной облегчения и радости.       — И ты меня прости, Пьер, — тихо прогудел над головой Матьё. Во всеобщей ликующей свалке его услышал только сам Моранж, и то — потому что был прижат щекой к пухлому животу воспитателя. Слова Яйцеголового звучали глухо и гулко, как из бочки. — Я тоже поступил неправильно по отношению к тебе.       Пьер не знал, что тот имеет в виду — его мать или изгнание из хора, а может, все вместе? Не знал и как реагировать на это и что говорить. Поэтому просто кивнул, решив, что телепат-Матьё и так все поймет, а может, и просто догадается по его движению.       — Какой же солист без дирижера? — получилось не совсем так остроумно, как хотелось бы, но по затрясшемуся от сдерживаемого смеха животу Матьё Пьер понял, что его услышали.