La Cage aux rossignols

      Небо за стеклом казалось мутно-серым, как будто засиженным мухами, а солнце — тусклым. Моранж рассеянно смотрел в окно и бездумно скользил пальцем по вырезанному кем-то на парте скрипичному ключу. В открытой тетради было пусто — с начала урока он не написал ни строчки. Голос Лангуа звучал как-то приглушенно, с каким-то далеким эхом, но Пьер даже не пытался вслушиваться, погруженный в свои мысли.       — Месье Моранж! Месье Моранж, вы слышите?       Ле Керек недовольно нахмурился и пихнул Пьера локтем. Пьер рассеянно поднял голову от пустой тетради и увидел нависающего над ним Лангуа. Даже не пытаясь вникнуть, чего последнему от него было нужно, Моранж встал со скамьи. Математик укоризненно засверкал круглыми очками:       — Повторяю вопрос, месье Моранж! Сколько кубометров дерева необходимо, чтобы построить четыре трехэтажных дома?       Пьер не слышал условия задачи, поэтому, конечно, ответить бы не смог. Да, собственно, особо и не хотелось. Обычно в таких ситуациях друзья старались подсказывать друг другу, но Леклер хмуро смотрел в окно, а Ле Керек что-то сосредоточенно писал в своей тетради. Хотя, даже если бы кто-то из них что и сказал, Моранжа бы это не спасло.       — Ну? Что вы молчите? Вы не готовы к уроку? — вскинул над очками брови Лангуа. Его и без того вытянутое лицо стало выглядеть еще более вытянутым. Моранж просто покачал головой, решив, что нет смысла продолжать этот цирк. Пусть уж лучше Лангуа ставит ему кол и отцепится. Или нажалуется Яйцеголовому и тот сбагрит его наконец куда-нибудь подальше с глаз: в карцер или на общественные работы.       Математик неожиданно склонил голову к плечу и участливо спросил:       — Месье Моранж, вы хорошо себя чувствуете? Может вам нужно в медпункт?       Головы мальчишек с интересом поворачивались к ним, Пьер чувствовал как их взгляды со скрипом скользят по его пуленепробиваемому стеклу. Любой другой обязательно бы воспользовался столь редким и щедрым предложением от учителя — уйти в медпункт и тем самым отмазаться от плохой оценки, но Пьер снова покачал головой. Он чувствовал себя сносно. Ничего не болело, если не считать колючего комка в горле, но к нему Пьер уже почти привык.       — Садитесь, месье Моранж. Что же, тогда я бы с удовольствием послушал вас, месье Клеман, — велел Лангуа. Он ничего не сказал про невыученный урок и пустую тетрадь. — Итак, сколько кубометров дерева необходимо, чтобы построить четыре трехэтажных дома?       Клеман что-то замямлил в ответ, а Моранж снова повернулся к окну. Случайно наткнулся взглядом на обеспокоенно глазеющего на него Ле Керека, но тот поспешно отвернулся, опять утыкаясь в свою тетрадь. Пьер равнодушно отвел взгляд, зацепился глазами за кудрявое облако и снова мысленно погрузился в пустоту.       — Это уже жестоко!       — Ему полезно!       — Нет, правда, может хватит?       — Тиш-ше! Услышит же! Матьё говорит, что…       Пьер не делал вид, он и правда не вслушивался в чужие разговоры. На самом деле плыть по течению было совсем не сложно. Встал, умылся, заправил постель, пошел, куда повели, поел, отсидел уроки, опять пошел… Он ловил на себе любопытные взгляды мальчишек из спальни, виноватые — Ле Керека, хмурые — Леклера, беспокойные — Яйцеголового, но никто не сделал даже попытки заговорить с ним, да и сам Пьер не спешил заговаривать первым. Сложнее всего было, когда собирался хор. Матьё запретил ему уходить с репетиций, мотивировав тем, что весь класс должен находиться в одном месте.       — Пепино тоже не поет, но присутствует. Не хочешь петь, сядь себе тихонько в уголке и сиди. А то все в классе, а ты один где-то шатаешься! Нехорошо! — сказал он. Моранж не спорил и не бунтовал — не видел смысла.       После того, как попечительский совет пожелал посмотреть выступление хора, занятия перестали быть подпольными и снова обрели свой официальный статус. Яйцеголовый, готовясь к воскресному концерту, увеличил репетиции вдвое. Частично Матьё был прав — незаменимых не было, хор и без Моранжа продолжил петь. Однако чуткий слух Пьера ловил участившуюся фальшь и шероховатости, которых раньше не было, промазывания мимо нот и неуверенность первых сопрано, которых больше не страховал его чистый и звонкий голос. Что бы там Яйцеголовый не говорил про то, что они обойдуться без него, все понимали, что без Пьера они никогда не будут звучать так, как раньше.       Наверное, Матьё надеялся, что для Моранжа присутствие на репетициях станет своеобразной пыткой, что он не выдержит искушения поправить, вытянуть, подстроиться и попросит разрешения вернуться, но Пьер бы не смог. И это не гордость была во всем виновата и не методично грызущая вина, а стекло, застрявшее внутри, впившееся осколками в его горло. Он не смог бы спеть даже самой простейшей фразы. Его горло одеревенело, казалось, навсегда утратив возможность пропускать звуки. С того самого дня, когда Леклер не ответил на его утреннее приветствие, Моранж не произнес ни слова. Один раз, случайно оставшись наедине, Пьер попытался спеть хотя бы пару нот, но изо рта вырвался только еле слышный сип. Не желая испытывать это разочарование снова, Моранж наглухо спрятался за своим стеклом. Наверное, если бы остальные узнали, что он потерял голос, они бы сказали, что он это заслужил. Пьеру же оставалось только удерживать равнодушную маску и проклинать свои уши за то, что они не могут не слышать музыки.       — Нет-нет! Вы опять съехали на партию вторых сопрано! Еще раз! Слушайте друг друга! — снова замахал руками Матьё. — Еще раз с пятой цифры. И…       «Фа, фа-ми-ре-до си…» — Моранж мысленно поморщился. Там была чистая си, а кто-то занижал ее на полтона, а потом скатывался в чужую партию, а за ним следовали остальные.       — Хватит орать! Ты можешь тише? — возмутился Рикер, прервав пение. — Месье Матье! Леон орет мне в ухо, я так оглохну!       — Я не ору, я держу ноту! — возмутился тот. — Месье, можно я от него отойду? Он второй голос и меня сбивает. Я потому и пою громче, чтоб его не слышать!       — Э нет, месье, так дело не пойдет! — замахал руками Матьё. — Может тогда вообще по разным комнатам разойдемся, чтобы друг друга не слышать? Какой же это тогда хор?       — Закрой одно ухо и пой! — буркнул Рикер, — Месье, он пихается!       — А что он?!       — Так, тихо-тихо, успокоились. Перерыв, нам всем нужно передохнуть, а кое-кому — остыть, — торопливо загасил зарождающуюся драку Яйцеголовый, — кому нужно в туалет или попить водички, можете сбегать, у вас есть десять минут. Месье Леон, отойдите от Рикера.       Мальчишки загалдели, разбившись на сердитые группки по голосам. Пьер остался сидеть, прислонившись к стене и не открывая глаз, как будто уснул. Он слышал, как Рикер продолжает возмущаться, а кто-то из альтов согласно ему поддакивает, что «эти сопрано будто нарочно горло дерут» и «надо было дать ему в ухо!».       — Если бы не твоя глупая гордость, Моранж, этого всего бы не было! — неожиданно звонко прозвучал в общем шуме голос Леклера. Все вокруг сразу затихли, а Пьер медленно приоткрыл глаза. Леклер стоял в паре метров от него, отчаянно сжимая кулаки. — Все наперекосяк! Просто попроси прощения и пой с нами! Или тебе нравится смотреть, как все разваливается?       Пьер моргнул. Так он теперь еще и в этом виноват? А хотя да. Виноват. Будь он на своем месте, сопрано держались бы его голоса, не сползали бы ко вторым, и этой ссоры бы не было. Стекло в горле будто выпустило шипы, Пьер попытался сглотнуть машинально потер шею, как будто ожидал, что осколки прорвали кожу и лезут наружу.       — Оставь его, — дернул плечом Корбен.       — Нет, не оставлю, — упрямо выдохнул Леклер, продолжая отчаянно смотреть Пьеру в глаза. — Хватит, Моранж! Пожалуйста! Прекращай это!       «Ты первый это начал!» — мысленно возразил ему Пьер. Смешно выходит. Леклер нарушил бойкот ради благополучия хора. Хотя, сам же его и инициировал.       Моранж встал и, устало сунув руки в карманы, поплелся к выходу. Матьё разрешил выходить, так что лучше свалить отсюда, пока его нет. Леклер порывисто шагнул к нему, поймав за локоть. Пьер медленно повернул голову, опуская взгляд на его ладонь с коротко обкусанными ногтями, а потом, аккуратно отцепив пальцы бывшего друга от себя, также молча вышел из класса.       Кажется стеклянный осколок в горле стал еще больше и теперь мешал дышать.       Моранж поднялся этажом выше на тот самый подоконник, где Ле Керек пытался починить украденные часы. Устроился в углу, прислонившись лбом к стеклу, и принялся бездумно наблюдать за папашей Максансом, старательно подметающим двор. Рашен перед приездом графини развел бурную деятельность. К его удаче десяток мальчишек из старшего класса были пойманы при попытке сбежать на речку, поэтому у директора была целая банда добровольцев на уборку помимо дежурных. Они красили бордюры и ограду, мыли окна и начищали до блеска дверные ручки.       — Месье Моранж, почему не на уроке? — неожиданно совсем рядом прозвучал голос Шабера. Пьер вздрогнул и поднял на него взгляд. Снизу, сквозь неплотно прикрытые двери класса, было слышно, как снова запел хор.       Взгляд Шабера неожиданно смягчился. Физкультурник забавно пошевелил усами и присел рядом на подоконник.       — Опять прячешься? — непонятно спросил он. Непонятно, потому что хотя Пьер и не сидел на виду, но найти его было проще простого. Всего лишь подняться на половину лестничного пролета. — Знаешь, в чем твоя беда, Моранж?       Моранж не знал, да и особо не горел желанием знать. Это было странно, почему Шабер вдруг решил заговорить с ним, но выбора у Пьера особо не было. Либо сидеть и слушать, либо идти назад в класс. Он покачал головой.       — Ты не знаешь, что такое прощать. Ни себя, ни других, — сказал Шабер. — А раз ты не знаешь, что такое прощать, то, как следствие, и сам не умеешь просить прощения. Вот и отгораживаешься от всего мира, строишь свою Китайскую стену, чтобы спрятаться и переждать, пока время само все загладит. Такой себе способ. Действенный, да, но ведь жизнь идет. И все проходит мимо тебя. Понимаешь?       Пьер не понимал. При чем тут прощение? Что за Китайская стена? Он ничего не строит.       — Какие же вы все-таки балбесы, — проворчал себе под нос Шабер, неожиданно привлекая его к себе. Пьер попытался вырваться, отодвинуться, но физкультурник не дал. От него терпко пахло горьким чаем, пеной для бритья, одеколоном и немного потом. Моранжу этот запах почему-то напомнил месье Моро, вечера у него в квартирке, когда сосед ставил пластинки и, пыхтя сигаретой, показывал Пьеру как правильно складывать домики из спичек. Почему-то это воспоминание разбередило душу, больно кольнуло в груди, осколок в горле стал совсем невыносимо острым, перекрывая дыхание. Моранж несколько секунд беззвучно хватал ртом воздух, а потом не выдержал, и слезы сами хлынули из глаз.       Шабер не оттолкнул его, а даже наоборот. Прижал покрепче к себе, утешая и укачивая, как будто вместо Моранжа здесь сидел Пепино с разбитой коленкой. Он гладил его по голове и негромко ворчал себе в усы:       — Прости его, Моранж. Прости и сам увидишь, что тебе станет легче…