La Cage aux rossignols

      Это был фурор. Графиня Пошан была очень впечатлена, дамы из Попечительского Совета тоже. Они даже договорились выделить некоторую сумму средств, чтобы премировать Матьё и хористов, о чем сообщили всем во время праздничного обеда.       — Помимо этого мы решили, что просто необходимо выделить деньги на приобретение музыкального инструмента для вашего коллектива, — сладко улыбаясь сообщила графиня. Мальчишки восторженно зашумели, а Рашена аж перекосило, когда он это услышал. — Месье Матьё, вы пока подумайте, что подошло бы лучше. Мы проведем заседание или на этих выходных, или на следующих. А там — мы передадим средства господину директору, а он — вам.       Рашен вновь приободрился и липко заулыбался. Ясное дело, что никаких денег ни премиальных, ни на инструмент он не выдал ни в конце этой недели, ни на следующей, ни после. Яйцеголовый попробовал было заикнуться об этом, но его выставили из кабинета со словами, что графиня забыла о своем обещании, а напоминать о таком Рашен не будет, поскольку это неудобно и некрасиво. Мальчишки, услышав эту историю, ни на мгновение не обманулись. Это Матьё мог быть таким наивным и принять слова директора за чистую монету, а они точно знали — если деньги и выделились, то осели где-то в бездонных карманах Рашена.       Однако инструмент у хористов все-таки появился. Месье Лангуа — тот самый занудный математик с крысиным лицом — принес маленькое переносное пианино, которое одолжил у кого-то из своих дальних родственников. Сначала они с Матьё очень долго и нудно его настраивали, а потом математик старательно разучивал записанный специально для него аккомпанемент, правда это не мешало ему постоянно сбиваться и делать ошибки. Пьер находил, что петь и настраиваться под инструмент значительно легче, и все больше тайно уважал Матьё, который умудрился научить ораву мальчишек петь с помощью одного только камертона и собственного небогатого на диапазон голоса.       Теперь они разучивали новую песню, которая называлась «Воздушный змей». Моранжу она нравилась тем, что действительно походила на игру со змеем. Нижние партии как будто методично разматывали клубок ниток, а сопрано — тянули змея вверх. Каждая фраза словно была своеобразным кругом: восемь тактов и змей поднялся на несколько метров выше, еще восемь тактов — еще выше. А затем в кульминации вторые сопрано оставались контролировать его полет, а первые становились ветром, который подкидывал змея и нес его все дальше, забавлялся с хвостом, натягивал тугую нить… И это все — только мелодия! Без слов, потому что слова несут совершенно иной смысл! Удивительно, как много может передать музыка.       С Леклером Моранжа помирил… нет, не Ле Керек и не кто-то из мальчиков, а Матьё. Хотя Моранж старательно продолжал делать вид, что все в порядке. После их примирения с Яйцеголовым, про бойкот забыли, к тому же Пьеру вполне хватило бы и Ле Керека с Корбеном (без последнего можно было и обойтись, но тот шел «в довесок»). На фоне потеплевших отношений с обитателями спальни и всеобщей эйфории после выступления, насупленность Леклера была особо заметна, к тому же он был не из тех, кто умеет держать лицо. Матьё забрал его в свою каморку после ужина и о чем-то долго разговаривал. Пьер видел тени на занавесках — Яйцеголовый как всегда был деловит и активно размахивал руками. Тени Леклера было не видно — наверное, он сидел на кровати, зажав ладони коленками и сердито сопел, глядя в сторону.       А наутро он сам подошел к Моранжу и попросил прощения. Говорил что-то про то, что был несправедлив к нему, что друзья так поступать не должны (как Леклер) и еще что-то непонятное про очень обидное недоверие (в последнем, вроде как, был виноват сам Моранж, но он не понял, каким боком). Пьер считал, что сам он проявил редкостную мудрость и понимание. Ему было сложно это признать, но хор все же имел для него огромную ценность, которую Моранж смог осознать только тогда, когда Матьё прогнал его. Не удивительно, что и Леклер точно так же ценил возможность быть частью «часов», частью того механизма, который создает нечто прекрасное, недоступное другим. И, поставив себя на его место, Пьер вынужден был признать, что он бы тоже обиделся и разозлился на любого, кто сознательно выводил их механизм из строя. Как тот же Рашен, например… Так что Леклер имел полное право вести себя как засранец, потому что и Пьер повел себя немного как засранец… Последнюю мысль Пьер решил не развивать даже в голове, а сразу перескочил на вывод — и простил Леклера.       Удивительно было то, как после этого стало легко и приятно. Вообще последняя неделя мая стала для Пьера неделей открытий, прикосновением к чему-то новому. Осознанием. Как будто стекло заглушало не только чистую голубизну неба и яркое цыплече-золотистое солнце, но что-то еще — очень важное. Несколько ночей подряд Моранж не мог сразу заснуть, переваривая в себе неведомое «это». Что-то в нем изменилось — сломалось или починилось — но он теперь смотрел на мир другими глазами. Оказывается, он скучал по Леклеру. Потому что только помирившись с ним, Пьер испытал облегчение, целостность и внутренний душевный комфорт. Ему не хватало его надежного спокойствия рядом, его дружеского присутствия, таинственных переглядок, многозначительных улыбок… Моранж когда-то для себя решил, что ему не нужны друзья, что они предают и бросают, но он и сам не заметил, как Леклер перестал быть для него просто соседом по кровати. Без него было хуже, чем с ним.       Еще оказывается, он уважал Ле Керека. Задиру, который не сказать что как-то изменился за время их знакомства — разве что воровать перестал. Но Пьер осознал, что он чувствует к нему странное уважение, и это осознание сбивало его с толку. Ле Керек был младше его, проблемнее, но теперь в нем появилось что-то еще… Однажды ночью, разглядывая темный потолок, Пьер вспомнил господина Моро и то, как он учил его отказываться от сигареты. «Принципы». Вот что он чувствовал у Ле Керека. Только настоящие, глубокие и не придуманные. Все дети, и Пьер тоже, подсознательно ощущали их, и авторитет Ле Керека в спальне неуловимо рос. Пока незаметно, но если так дело пойдет и дальше, уже через полгода-год Ле Керек станет явным лидером.       Оказывается, Лангуа — не занудная мокрая крыса, ничего не видящая за своими цифрами. Оказывается, Шабер — не преступник, не черствый и не безжалостно-холодный.       А еще, оказывается, он, Пьер, чем-то дорог Яйцеголовому. И дело не только в голосе или в матери… Матьё загорелся идеей, чтобы Моранжа приняли в Лионскую музыкальную консерваторию. Даже написал какое-то там письмо. И теперь по утрам, за час до всеобщего подъема дополнительно занимался с Пьером, объясняя про строй, ритм, слуховой анализ, интервалы и аккорды. Пьеру, конечно, было все так же приятно, что Матьё его выделяет, но теперь он не мог воспринимать это как должное. Объяснить это было сложно. Исчезла та незыблемая уверенность, что «а иначе и быть не может». Исчезла та легкость, снисходительное осознание собственной незаменимости. Хор может петь без него, без Моранжа. Первые сопрано удержат строй — они это легко доказали на концерте. И теперь все усилия Яйцеголового больше не подпитывали его исключительность, а накладывали дополнительное обязательство, ответственность. Осознавать это тоже было странно. Еще страннее было ощущать непонятно откуда взявшуюся благодарность. За что? Почему?        Почему он готов вставать в несусветную рань и зубрить, чем отличается увеличенная кварта от уменьшенной квинты? Почему испытывает гордость, когда Матьё хвалит его за правильные ответы, а не потому — как было раньше — что для него, для Пьера, это элементарно и не требует больших усилий? Почему мир вокруг него изменился и стал другим?       Хотя нет. Кое-что осталось неизменным и незыбленным. Рашен. Он все так же смахивал на липкого хомяка, сердито зыркал по сторонам своими маленькими глазками и вызывал рефлекторную антипатию, стоило ему только появиться на горизонте.       — Вчера вечером, — выхаживая туда-сюда перед строем мальчишек во дворе, вещал он, — кто-то из вас совершил преступление. Аморальное, низкое и подлое! Кто-то из вас подложил гвоздь под колесо моего автомобиля! Этот кто-то надеялся, что наказание его минует, но это он зря! Я знаю вашу породу! И не буду спрашивать, кто это! Лучший способ урезонить вашу буйную натуру — засадить вас за учебники! Никаких прогулок и игр, пока виновный не сознается и не будет наказан!       Мальчишки молчали, пораженные таким коварством. Никаких прогулок? Учебники? Летом?!       — А как же каникулы? — робко спросил Пепино. — Каникул не будет?       — Не будет! — с удовольствием выплюнул Рашен. — Излишек свободного времени вы тратите на хулиганства и пакости! Я все сказал!       И он, победно оглядев ошарашенных подобной несправедливостью мальчишек, решительно скрылся в административном крыле. Все взгляды немедленно скрестились на Яйцеголовом, хотя разве только мелкие не понимали, что Матьё не сможет пойти против прямого приказа директора.       — Месье, это не мы! Это точно не мы! — загалдели ребята.       — Может, кто-то из старших?       — Нет, точно нет! — авторитетно заявил Ле Керек. — Директор сам наехал на гвоздь, это сто процентов не наши и не старшаки!       — Откуда такая уверенность? — с интересом спросил Матьё. — Нет, я вам верю, но все-таки?       — Потому что, если бы это была идея кого-то из нас, — рассудительно объяснил Ле Керек, — мы бы не ограничились одним колесом, а проткнули все.       Дети согласно загалдели. Ясное дело, если бы кому-то из мальчишек выпала бы такая шикарная возможность, у Рашена не только были бы проткнуты все четыре колеса, а еще и какая-нибудь похабная надпись выцарапана на крыле или багажнике.       — О, ну это все объясняет, — с трудом сдерживая улыбку, сказал Матьё, — это аргумент, да. Но боюсь, директор его не примет.       — И что же, нам теперь все лето в классе тухнуть?       — Может бросим жребий? Пусть кто-то сознается? Ради остальных? — предложил Делер.       — Я могу! — робко, но отважно предложил свою кандидатуру Бонифас. Моранж с трудом сдержал улыбку — в такое директор точно не поверит.       — Ага, а если он пороть будет? — тут же возразил Иллуз. Бонифас скис и торопливо спрятался за Матьё. Быть героем ему сразу перехотелось.       — Никакого лжесвидетельства! — строго покачал головой Яйцеголовый. — Что-нибудь придумаем. Поговорю с месье Шабером, чтобы он поставил вам больше часов физкультуры — в это время вам официально можно гулять и играть под видом урока. Не думаю, что он будет против.       — А занятия? — с тоской спросил Корбен.       — Тоже что-то придумаем, — взъерошил его кудряшки Матьё. У него внезапно стал заговорщический вид. Он наклонился, и мальчишки тут же обступили его, почуяв какую-то тайну. — Директор может запретить каникулы вам. Но не может запретить каникулы преподавателям. А работать за бесплатно никто из них не согласится!       Облегчение теплой волной накрыло мальчишек.       — А если кто-то все-таки согласится? — страшным шепотом спросил Пепино. — Месье Лангуа очень любит арифметику!       — Я его отговорю, — пообещал Матьё и улыбнулся.