La Cage aux rossignols

      Новая тайна подкралась именно в тот момент, когда она была больше всего нужна. Шла вторая неделя летних каникул, которые и каникулами нельзя было толком назвать, потому что большую половину дня воспитанники интерната сидели в аудиториях. Матьё, конечно, очень постарался, чтобы развлечь своих подопечных, но даже совместных усилий преподавателей не хватало, чтобы развеять всеобщую тоску и скуку. Мелким выделили карандаши и краски, старшим придумывали глобальные игры вроде морского боя, но на весь класс, где целую флотилию рисовали с двух сторон доски. У каждого был только один корабль и один выстрел. Это было очень интересно, но, увы, надолго увлечь не могло. Как Яйцеголовый и обещал, он подговорил Лангуа и тот наотрез отказался оставаться работать на каникулах.       — Максимум, что могу вам обещать — остаться до одиннадцатого числа, господин директор, — гнусавил он. — Потом у меня билеты на поезд, я уезжаю к своей сестре.       Но даже при этом в оставшиеся дни учитель арифметики особо не грузил своих юных учеников. Вместо этого он принес откуда-то сборник с увлекательными математическими играми: гонками, лабиринтами, головоломками и загадками, чем окончательно кардинально изменил о себе мнение у обитателей «Дна пруда». Мальчишки извели все старые тетрадки, придумывая новые гоночные трассы с невообразимыми поворотами и условиями посложнее: не только с прибавлением и вычитанием, но и с умножением и делением. Старшие даже с возведением в степень пытались играть, но их математический азарт быстро угас — на таких больших скоростях их машины или не вписывались в поровоты и слетали с трассы, или вычисление оказывалось не под силу гонщику и он сходил с дистанции. Бонифас и Пепино извели все запасы папаши Максанса (мадам Мари наотрез отказалась снабжать столь юных математиков нужными материалами) часами сидя над фигуркой из спичек и размышляя, как ее повернуть или изменить, переложив только определенное число деталей.       Но ни увлекательные занятия, ни репетиции хора, ни «пробежки» Шабера не могли спасти ребят от мстительной натуры Рашена. Он, как полагал Пьер, исключительно из внутренней гавнистости продолжал вести занятия (потому что любой нормальный человек не упустил бы возможности отдохнуть), задавал гору домашних заданий, да еще и притащил целый список литературы на лето. А читать и зимой-осенью не особо-то интересно, что уж говорить про лето! Да ладно бы просто читать! Так еще и писать отзывы-сочинения по прочитанному! Это уже ни в какие рамки!       Пьер с Леклером как раз размышляли, что бы им такое написать на тему «Жизненная философия в повести "Маленький принц"» так, чтобы и не заморачиваться особо, но и чтобы Рашен не придирался, что они друг у друга списывали. Проблема была в том, что никакой жизненной философии ни Леклер, ни Моранж в сказке не вычитали. Она вообще сама по себе была хоть и интересная, но такая… на один раз. Все эти Розы, звезды, планеты, лисы…       «Вот что бывает, когда берешься не за свое дело! — размышлял Пьер. — Профессиональный лётчик не должен писать сказки, он должен писать про самолеты, про бомбардировки, про разбитых немцев, а иначе выходит какая-то путаница. Принцы, звездочеты, баобабы и вулканы… И все в одной сказке!»       Наверное, издатели не смогли отказать прославленному пилоту, вот и взяли эту чушь в печать. А детям теперь сиди и мучайся — ищи скрытые смыслы и философии. Да была ли она там, эта философия вообще? Кто в здравом уме будет писать сказку и пихать в нее философию? Это как во взрослых газетах вставлять стишки-дразнилки между деловых статей, курсом валют и криминальных новостных сводок.       В дверь класса постучали. Моранж отвлекся от созерцания паутины над окном и лениво скосил глаза на дверь. Это был папаша Максанс, что было весьма странно — до конца занятия оставалось минут десять. Мог бы и подождать до звонка… Куда торопиться-то? С другой стороны, сторож выглядел очень взволнованным — явно случилось что-то важное. Яйцеголовый отложил журнал и аккуратно выскользнул за дверь. Пьер с Леклером переглянулись, а потом Леклер без просьб и намеков вытащил свой перочинный ножик и протянул Моранжу. В классе царила лениво-расслабленная атмосфера: кто дописывал Рашеновы задания, кто читал, дожидаясь, когда можно будет идти на обед, кто-то и вовсе дремал, разморенный духотой класса. Возможно, в любой другой момент мальчишки не оставили уход Матьё без внимания, но большинству сейчас было слишком лениво — ну вышел и вышел.       Моранж, не желая нарушать эту ленивую вялость в классе, неторопливо поднялся, подошел к урне возле двери и принялся чинить карандаш. Слишком поспешное любопытство немедленно зацепило бы остальных, они бы начали задавать вопросы, подняли шум и привлекли внимание Матьё с Максансом, которые стояли за дверью, а так… К тому же Моранж умел держать лицо и у него, в отличие от Леклера, был слишком равнодушно-будничный вид, чтобы кто-то заподозрил, что он подслушивает. Жаль только, что через прикрытую дверь до Моранжа долетали только обрывки фраз:       — …чистил стены туалета… плитку… нашел вот это!       Как назло, было непонятно, что же там такое нашел Максанс. А высунуться и подсмотреть Пьер не рискнул — остальные бы заметили.       —… двести тысяч франков!!!       Пьер от удивления чуть не выронил нож, жалея, что не может приникнуть к двери ухом. Может, послышалось? Откуда? Он рискнул сдвинуться на шаг и скосил глаза на окошко в двери. Матьё стоял полубоком, но его вытаращенные глаза свидетельствовали о том, что Моранж различил все правильно. Жаль только, было не видно, что Яйцеголовый держал в руках…       Оставаться и подслушивать дальше у двери было слишком опасно, поэтому Пьер, едва сдерживая рвущиеся изнутри любопытство и досаду, вернулся обратно за парту. Леклер вопросительно поднял брови и забрал ножик.       «МАКСАНС НАШЕЛ 200 ТЫСЯЧ ФРАНКОВ!!!» — торопливо написал Пьер карандашом на промокашке. Глаза Леклера стали огромными. Он с недоверием уставился на тонкие тускнеющие буквы, а потом написал-уточнил сам: «Деньги?». Моранж, стараясь сохранить серьезность и не выдать своего волнения, кивнул.       «Где?»       «В туалете!»       Тут уж Леклер не вытерпел и прошептал:       — Ты сам видел?       Моранж покачал головой. Двести тысяч — это, наверное, гора денег. Сундук или, на худой конец, портфель… Максанс не принес бы их с собой, интересно, на что же смотрел Матьё? На карту? На несколько банкнот? На мешок из-под денег? Но вид у него был такой потрясенный, а у Максанса такой взволнованный, что вряд ли это было неправдой…       — Нет, но слышал. Максанс сначала сказал Матьё, что чистил стены туалета и что-то про плитку. А потом упомянул двести тысяч! — прошептал он.       — Но как? — Леклер ахнул, осененный догадкой, и пригнул голову пониже к парте. — Рашен — фальшивомонетчик!       — Да ну! — скептически скривился Моранж. — Какой дурак будет заниматься таким в туалете! Может быть, клад? С довоенных времен?       Раздался звонок, оповещающий об окончании урока. Мальчишки с облегчением повскакивали со своих мест, закрывая тетради и пряча книги в парты. В дверь торопливо забежал Яйцеголовый и, хотя он и старался скрыть волнение, было видно, что он взбудоражен.       — Месье, спускаемся в столовую на обед. Не забудьте вымыть руки! Месье Корбен, задержитесь на минутку!       Радуясь, что Яйцеголовый занялся дежурным Корбеном и не маячит где-то на периферии, Леклер и Моранж оперативно выскользнули из класса и юркнули на пролет выше, чтобы их не могли подслушать.       — В туалет? — тут же спросил Леклер.       — Да, но в какой? — расследование надо было начинать максимально оперативно.       Леклер задумался. И принялся рассуждать, загибая пальцы:       — Явно это наш корпус, иначе Максанс бы прибежал к воспитателю старшего класса. И вряд ли спальни, там Рашен прятать что-либо не рискнул… Может, учительский?       — Что Максансу делать в учительском туалете? — удивился Моранж, с уважением глядя на рассуждающего Леклера — из того вышел бы неплохой детектив. — Там никто не рисует ни в кабинках, ни на стенах. Рашен, если поймает — выдерет.       — Так может, кто-то решил отомстить за то, что нас заперли, — возразил Леклер. — Намалевали какую-нибудь дразнилку или карикатуру на директора. Максанс увидел и пошел оттирать, чтобы тот еще больше не разозлился. Учительский же!       Подумав, Моранж посчитал предположения Леклера логичными, потому что те же ребята из старшего класса, оскорбленные в лучших чувствах и попавшие директору под горячую руку, уже закидали его автомобиль птичьим пометом. Рашен лютовал, отправил сразу пять человек в карцер, а того парня, которого он поймал за запихиванием картошки в выхлопную трубу, — даже высек. Поэтому мальчики, оглядываясь так, будто за ними следовала погоня из десятка ажанов, спустились на административный этаж в туалет для сотрудников.       — Нет, — принюхавшись и скривив нос, признал Леклер, — здесь папаши Максанса явно не было.       — Или был, но по другой причине, — проворчал Моранж и мальчишки, расхихикавшись, торопливо выскочили в коридор. Пьер подбежал к окну и с облегчением вдохнул свежего воздуха. — Тогда, может, в тот туалет, который в коридоре?       — Пошли, — согласился Леклер, и друзья отправились на следующую точку.       Как назло, в туалете перед обедом толпилась целая толпа, поэтому о том, чтобы осмотреться, даже речи не шло. Кто-то мыл руки, кто-то делал свои дела, компания старшеклассников торопливо курила возле окна — попробуй выгони! А ждать, пока все выйдут, означало пропустить обед и обратить на себя внимание воспитателей. Моранж прошелся туда-сюда — плитка под раковинами выглядела весьма привлекательной для исследования, когда Леклер, оставшийся у двери, торопливо поманил его на выход.       — Смотри! Рисунки на стенах не тронуты! И хлоркой не пахнет!       — А где же тогда? — Пьер растерялся, уже начиная подозревать, что что-то не так понял или не расслышал.       — Тогда остается только одно место. Тот туалет, который во дворе, — уверенно сказал Леклер. Моранж еле удержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу — ну конечно! Самое удобное место! И внимание так не привлекает!       В подтверждение правильности их теории в туалете действительно пахло хлоркой и каким-то еще чистящим средством. В углу возле раковины стояло ведро с тряпкой и мыльной водой, на полу валялась забытая щетка.       — Здесь! — уверенно выдохнул Леклер и ткнул в стык между стенами. Вероятно, когда Максанс орудовал щеткой, он случайно задел неплотно прижатую плитку и она отвалилась, открыв небольшую выемку почти у самого пола.       — А не маловато? — с сомнением спросил Моранж, присаживаясь на корточки и заглядывая в дыру. Тайник был отличный — но для чего-то более скромных размеров вроде коробки с безделушками, блока сигарет или чего-то такого, не особо крупного.       — Может, ты неправильно услышал? И там было не двести тысяч, а двадцать? А может, и две? — спросил Леклер, тоже с интересом заглядывая внутрь. Хозяин тайника расковырял влажную штукатурку и вытащил один из кирпичей в стене, так что места в глубине было достаточно.       — Может быть, — неуверенно ответил Моранж. Мальчики помыли руки и двинулись по направлению к столовой — обед вот-вот должен был начаться. — Я только одного не могу понять. Зачем Рашену хранить деньги в таком месте? У него есть сейф. Да и мало ли укромных мест?       — Может, это ворованные деньги, и если придут с обыском, их нельзя показывать? — задумчиво предположил Леклер. — Но вообще ты прав. Рашен уж точно не стал бы делать ухоронку в таком месте, да еще и так низко. Я б поставил, что это тайник кого-то из наших…       — Но у кого может быть такая сумма? — резонно возразил Моранж. — Даже если там было не двести и не двадцать, а две тысячи, это же такие деньжищи!       Мальчики переглянулись, осененные одной и той же догадкой:       — Моден!       Действительно, кто, если не Моден? Припрятал часть ворованного, а потом хотел забрать, да не вышло. Может, потому его и поймали, что он решил вернуться за деньгами? Увы, обсудить эту шокирующую догадку у них не вышло — ребята как раз зашли в столовую, а делиться с кем-то своей тайной не хотелось.       — Эй, Корбен, ты чего такой смурной? — удивился Леклер, плюхаясь на лавочку и наливая себе из общей кастрюли тарелку свежего томатного супа.       — Его Матьё наказал, — охотно сдал товарища Ле Керек, — общественными работами. На целый месяц.       Пьер недоверчиво вскинул брови.       — Матьё? А что ты такое сделал?       Корбен мрачно откусил кусок хлеба и заработал челюстями, демонстрируя, что откровенничать не намерен.       — А он не говорит, — пожаловался Ле Керек, — даже мне! Молчит, как партизан на допросе!       — Да ладно! Корбен, скажи за что?       — За дело, — хмуро буркнул тот и отвернулся.       Леклер многозначительно округлил глаза и, пользуясь тем, что Ле Керек опять отвлекся, донимая Корбена, прошептал Пьеру на ухо:       — Ты думаешь, это случайность? Именно сегодня? Матьё — добряк, а тут целый месяц на общественных работах. Это значит, что что-то очень серьезное. Может, это как-то связано с… — он многозначительно несколько раз вскинул и опустил брови.       Моранж оглянулся на Корбена, который с надутыми губами выглядел еще угрюмее и туповатее, чем обычно. Тайник принадлежал Корбену? Да ну, нет… К тому же Корбен был трусливый и не сказать что особо умный… К тому же — круглый сирота, у кого бы он решился украсть такую сумму? И что, он никому не проболтался за все это время? Нет, это точно не он.       — Так, месье, — к их столику подкатился Яйцеголовый с салфеткой на воротнике, — почему не едим? Что случилось?       Пьер и Леклер торопливо заработали ложками, а вот Ле Керек никак не мог успокоиться, что у Корбена от него могут быть секреты:       — Месье! А за что вы наказали Корбена? Скажите, а то он молчит и ничего не рассказывает!       — Не скажу, — неожиданно ответил Матьё, — отстаньте от него, Ле Керек, займитесь содержимым своей тарелки.       — Но почему? Это преступление? Государственная тайна? Что? — возмутился тот и Пьеру пришлось дернуть его за локоть, чтобы он вел себя потише.       Матьё неожиданно ласково потрепал Корбена по затылку, как будто это не он наказал его на треть лета.       — Гораздо важнее, — серьезно сказал он, — это — мечта.