La Cage aux rossignols

      Наверное это всегда так происходит. Все самое гадкое случается в светлые дни, когда пытаешься ухватить счастье за хвост и совсем не ожидаешь подвоха. Когда небо ярко голубое, когда солнце восхитительно теплое, когда рядом друзья и на душе спокойно. И вот именно тогда, когда весь твой мир дышит радостью и ожиданием чуда, случается нечто и вся эта восхитительная картинка рассыпается на осколки как разбитое стекло. Так случилось и в этот раз.       Рашен уехал в Лион. Причем уехал не сам, а захватил с собой Лангуа. Старший класс во главе с их воспитателем и примкнувшим в качестве моральной поддержки Шабером отправили помогать рабочим на две недели на подшефное поле. А это значило, что никаких уроков, никаких скучных занятий, книг и сочинений про принцев и баобабы. Ошалевшие от неожиданных перспектив мальчишки сначала все утро стояли на ушах, а потом присмирели и задумались — как бы так по-удачнее распорядиться неожиданной свободой.       — Я вот думаю, может Рашен наконец-то решил обсудить бюджет с комитетом? — задумчиво рассуждал Яйцеголовый, наливая себе из чайника холодного компота. Рядом сидел папаша Максанс и грыз горбушку, которая осталась с завтрака.       — Какое там, — хмыкнул он, и Пьер придержал Леклера, почувствовав, что они могут услышать что-нибудь интересное.       — Разве нет?       — Может, и да, но на самом деле главная его цель — лизнуть пару задниц ради повышения и медали, — прямо сказал сторож.       Пьер на секунду представил себе Рашена, стоящего на четвереньках и засунувшего голову под юбку графине Пошан. Рядом выстроилась очередь остальных дам из Попечительского Совета, а последняя из них держала медаль. Картинка получилась такая смешная, что он не выдержал и захихикал. Стоявший рядом Леклер тоже трясся от беззвучного смеха. Интересно, за что Рашену давать медаль?       — Думаете, у него выйдет? — с иронией спросил Матьё.       — С его-то умением? — в тон ему переспросил Максанс. — Он представит наше заведение в самом лучшем свете, а обо всех недостатках умолчит. Ну, вы понимаете. И припишет успех хора себе.       — Ну скажете тоже. Успех! — хмыкнул Яйцеголовый, но было видно, что ему приятно.       — Нет, ну правда! Успех! Он только и только ваш!       Пьер, сообразив, что Максанс сейчас разгорячится и снова сядет на своего любимого конька, потянул Леклера за собой. Смысла подслушивать больше не было — все равно ничего интересного не скажут.       — Месье, — Леклер был хорошим учеником — улыбка Красавчика у него выходила особенно очаровательной. А еще у него было выгодное отличие от Моранжа, против обаяния которого у Матьё был явно какой-то волшебный иммунитет. Его улыбке Яйцеголовый верил, — а это правда, что Лангуа уехал вместе с директором?       — Да, — ответил Максанс, — Шабер и Карпантье уехали на две недели. Мы тут хозяева. Чему я очень рад.       — Значит, занятий теперь не будет? — задал ключевой вопрос Леклер.       Яйцеголовый сделал вид, что размышляет, но не выдержал радости на их лицах и тоже улыбнулся в ответ:       — Нет.       — И что будем делать? — не вытерпел Пьер. Конечно, перед ними был открыт весь мир, но гораздо приятнее, когда он открыт со старшего одобрения.       — Ну, можно поспать… — протянул Максанс, явно забавляясь их реакцией.       — Но у меня есть идея получше, — сразу же сломал интригу Яйцеголовый. — Собирайтесь во дворе и возьмите полотенца и покрывала.       Директор Рашен был категорически неправ, когда обзывал воспитанников интерната «неорганизованным, тупоголовым стадом баранов». Когда через пятнадцать минут Матьё и Максанс вышли из столовой на залитый солнечным светом двор, там их терпеливо дожидались мальчишки с полотенцами, покрывалами, мячом и, на всякий случай, даже с запасными трусами. Они даже захватили полотенце самого Яйцеголового, на что последний вытянул губы уточкой и неодобрительно покачал головой:       — Не буду спрашивать, как вы это сделали.       — С веревки на улице сняли, — невинно пожал плечами Ле Керек.       — А то вдруг, пока вы будете собираться, вы передумаете, месье? — беспокойно добавил Бонифас.       — С вами тут не передумаешь, — фыркнул тот, — затопчете.       Он все-таки вернулся в спальню, чтобы взять сменную одежду и покрывало, пока мальчишки под руководством Максанса набирали воды и припасов в дорогу. А затем сторож достал откуда-то массивный блестящий ключ от старых ворот на заднем дворе, через которые в интернат грузовики привозили дрова и провиант, и приключение началось. Уходили тихо. Хотя никто не мог их поймать, остановить или запретить, пара десятков детей, от галдежа которых обычно звенели стекла на всем этаже, двигались совершенно бесшумно, словно боялись спугнуть удачу. Даже мелкие не хныкали и не задавали вопросов. Только миновав два поля и войдя под сень леса, мальчишки окончательно успокоились и защебетали во все голоса.       — Не разбегайтесь, — просил Матьё, — теряться запрещено!       Младшие мгновенно облепили его со всех сторон, засыпая вопросами и показывая находки: красивую шишку, заковыристый сучок в виде ружья, чье-то полосатое перо. Яйцеголовый охотно рассказывал, чем сосна отличается от елки, как называется та или иная птица, под каким деревом не будут кусать комары и как ориентироваться в лесу, если заблудился. Когда Моранж случайно оглянулся в их сторону спустя пятнадцать минут их импровизированного похода, создавалось впечатление, что Яйцеголового ведут на расстрел — все его сопровождающие были с «ружьями». Последним, пыхтя от напряжения, шагал Бонифас, который пер огромную дубину-гранатомет. Рядом тащил оба полотенца, набитые шишками, Пепино — снаряды.       С папашей Максансом оказалось куда интереснее. Он показывал, как найти подорожник и мох, которым можно остановить кровь, если тебя ранили. Какое дерево подходит для луков, а какое — для рогаток. Как спасаться от медведя (предварительно уточнив, что здесь отродясь никого крупнее белки не водилось) и как маскироваться, если снова начнется война и мальчики решат идти в партизаны. Рассказывая про партизанов, он показал как из плотных листиков и травинок свернуть свистульку, а затем продемонстрировал разные птичьи трели: вот если вот так щебечет «чив-чив-чив», значит все чисто и никого нет, если тоскливо и печально «тьох-тьох-тьох» — кто-то идет. А если как горлица просит: «Че-ку-шку, че-ку-шку!» — значит, тревога и нужно прятаться. Спустя несколько минут весь лес буквально заливало такое разнообразное щебетание, что даже настоящие птицы немного ошалели и притихли, а потом с удвоенной силой начали перекрикивать пришельцев.       — Озеро! — радостно закричали мелкие, которые вместе с Матьё ушли вперед.       Озером это, конечно, можно было назвать с большой натяжкой — скорее небольшой прудик. В самом глубоком месте Пьеру было по грудь, но детей такие нюансы в тот момент не волновали. Мальчишки немедленно разложили свои покрывала и поскидывали сандалии и одежду.       — В воду — только по команде, — бегал туда-сюда по бережку запыхавшийся Матьё, — по пять человек — не больше! Выходим сразу! Имейте в виду! Кто утонет — останется без ужина! А на ужин сегодня мадам Мари обещала сырники с джемом!       Это, конечно, был суровый аргумент. К облегчению Яйцеголового, мелкие почему-то решили (Ле Керек клялся, что он тут ни при чем), что в пруду водятся пиявки, которые могут перепутать сами знаете что с другой пиявкой в темной воде и ненароком присосаться, поэтому выше, чем по колено, не заходили. Тех же, кто был постарше, слух наоборот раззадорил, и, будь их воля, они бы просидели в пруду до вечера, но Матьё и папаша Максанс бдили, так что ничье хозяйство от пиявок не пострадало.       Еще, сразу за деревьями возле пруда, уходившие «в кустики» мальчишки неожиданно обнаружили заросли крапивы. Это немедленно добавило красок азарта и опасности их путешествию. Немедленно был придуман ряд игр с кровожадными испытаниями на стойкость и мужество, самым невинным из которых было зайти в кусты голышом, пропеть свою партию «Воздушного змея» и не сбиться, не сфальшивить, пока остальные будут активно шерудить палками в кустах. Судить, ясное дело, доверили Пьеру. Яйцеголовый, сидя на берегу и следя за малышней, долго умилялся, слушая, как его подопечные даже на отдыхе не забывают о репетициях. К счастью, крапива попалась не особо жгучая, и уже через пару часов накупавшиеся мальчишки перестали чесаться. У Моранжа еще были свежи воспоминания с прошлого года, когда он случайно влез в такой жестокий куст, что потом еще целые сутки нещадно пекло.       А потом они дружно грызли взятые с собой яблоки и куски хлеба с сыром, валялись на покрывалах, подставляя бока солнцу, и соревновались, кидая «блинчики» по воде. Корбену на палец села огромная стрекоза с витражными крыльями, и все, затаив дыхание, любовались ее блестяще-зеленым нарядом, втайне завидуя, что такая красавица выбрала не их. В общем, это был удивительно прекрасный день.       — Ты написал упражнение, Моранж? — добродушно спросил Матье, присаживаясь рядом на примятую траву. Пьер лениво приоткрыл один глаз и расслабленно улыбнулся.       — Нет, месье, — легкомысленно отозвался он, зная, что Яйцеголовый подсел к нему вовсе не ради уроков, а чтобы был повод начать разговор, — потом сделаю. Вечером. Это же быстро.       — Быстро? — вскинул брови Матьё. — А ну-ка, золотой ход валторн в ре мажоре?       Моранж лениво перекатился на бок, пальцем рисуя на покрывале воображаемые линии нотного стана.       — Малая секста от фа-диез, квинта от ля и большая терция от ре, — сказал он, а затем, не задумываясь, пропел нужные интервалы. Голос чуть дрогнул на верхней ноте, и он торопливо пробормотал: — Я просто не распет. Поэтому на соль-бемоль голос сорвался.       — Не соль-бемоль, а …?       — Фа-диез, — поправился Пьер. Он не видел большой разницы в том, как называть энгармонически равные ноты, звучат-то все равно одинаково, но Матьё вечно придирался и исправлял.       — Правильно, потому что тогда у тебя получается не большая терция, а уменьшенная кварта, — наставительно сказал Яйцеголовый. — А квинта от ля — какая?       — Чистая, — вздохнул Пьер.       — Нужно быть внимательным в мелочах. У тебя удивительный талант, не пачкай его помарками, Моранж.       — Почему вы такой зануда, месье Матьё? — вдруг вырвалось у Пьера. Это было так неожиданно для него самого, что он испуганно закрыл рот руками. Но воспитатель не рассердился, а, наоборот, рассмеялся.       — О, наконец-то я вижу, что мальчишка в тебе высунул нос из своего убежища.       Моранж непонимающе нахмурил брови, пытаясь понять, о чем он толкует.       — Я давно уже хотел тебе об этом сказать, — Матьё сорвал травинку и принялся завязывать ее в узелок. — У тебя есть тайна, Пьер, твой сокровенный секрет. И я давно ее уже понял. Не думаю, что я один. Уверен, месье Шабер и твои друзья — Ле Керек и Леклер — тоже ее поняли. Не разгадали, но поняли. Так-то это, наверное, эффективный способ защиты, но чем глубже ты прячешься, тем сложнее потом подняться на поверхность. А жизнь-то она наверху, Пьер. Здесь. Вот она.       И он обвел рукой берег, пруд, ослепительно голубое небо, отражающееся в воде золотое солнце, валяющихся на покрывалах мальчишек, увлеченно наблюдающих за муравьями Пепино с Бонифасом…       — Не закрывай сам себя в карцер, Моранж.       — Это не карцер, — неожиданно сказал Пьер то, что никому никогда не говорил, — это стекло.       — Еще хуже. Сквозь прутья хотя бы можно дышать, — непонятно отреагировал Яйцеголовый. — Не хорони себя под стеклом, Пьер. Не закрывайся. Потому что с каждым разом тебе будет все труднее открываться снова.       — Я… Вы… — Пьер хотел возразить, сказать «Вы не понимаете!», но наткнулся на проницательный взгляд воспитателя. А нет, он же телепат… Моранж отвернулся и долго глядел, как солнце играет на ряби пруда. Что же все-таки такое — его стекло? Оно хрупкое, уже не раз разбивалось и ранило его самого. Пьер склеивал осколки, наращивал новые слои, делал его крепче и надежнее, но почему-то оно продолжало пропускать то, что пропускать не должно, а вместо этого лишало его тех утешительных крох, которых и без того было слишком мало в его жизни.       — Твоим щитом и мечом может быть музыка, — негромко заметил Яйцеголовый, мягко врываясь в его размышления. — По крайней мере, это оружие никогда не сыграет против тебя.       Опять он говорит своими непонятными загадками. Внезапно Моранжу расхотелось размышлять. Расхотелось думать, хмуриться и кусать губы, взвешивая все за и против. Это был слишком хороший день, чтобы трястись над кучкой стеклянных осколков, которые он до сих пор хранил где-то на глубине души. Кажется, от них и правда пора было избавиться.       — Хорошо, — просто согласился он. И почему-то, когда он это произнес, ему вдруг стало снова легче дышать. — Я попробую жить без стекла.       — Пообещай мне? — серьезно попросил Матьё.       — Я не могу, — удивился Пьер, — ведь если снова…       — Даже если снова! — перебил его Яйцеголовый. — Ты гораздо сильнее, чем ты думаешь, и ты со всем справишься и сам. Лицом к лицу. Пообещай мне, Пьер.       — Ну… Хорошо, — сдался Моранж, чувствуя себя почему-то странно и торжественно, как будто давал присягу. Даже мир, казалось, весь затих, ожидая его слов. — Я обещаю.       В конце концов, это же просто слова?       Матьё ободряюще улыбнулся и взъерошил ему волосы. Моранж машинально увернулся — ведь он же не Пепино какой — но все же, извиняясь, улыбнулся в ответ. К ним, почесывая обгоревшее плечо, подошел разомлевший на солнце папаша Максанс.       — Пора уже собираться, думаю…       Вдохновленные сырниками, мальчишки не заставили себя долго уговаривать — накупавшись и вволю набегавшись, они были не против вернуться в каменную прохладу интерната. Тем более, что директора же не будет еще два дня — завтра тоже будет что-то не менее захватывающее и интересное! Поиск сокровищ? Или можно пойти на заброшенный песчаный карьер и построить там крепость…       — Все? Никого не забыли? — убедился Матьё и повелительно взмахнул рукой: — Запевай!       И мальчишки счастливо грянули во все горло, не особо беспокоясь за то где какая партия и попадают ли они в ноты и ритм. Позади догорал последний хороший, счастливо-солнечный день. А впереди тяжелыми, угрюмо-серыми клубами поднимался дым…